Читать онлайн «История России. Факторный анализ. Том 2. От окончания Смуты до Февральской революции». Страница 95

Таким образом, психологическая эмансипация крестьян была еще одним фактором, грозящим в перспективе нарушить социально-экологическое равновесие. Балансирование на полуголодном уровне потребления не могло продолжаться вечно, рано или поздно должен был наступить кризис.

В контексте демографически-структурной теории большое значение имеет внутренняя динамика элиты; изменение ее материального положения и появление новых фракций. Хотя торговая буржуазия существовала в России и ранее, процессы модернизации и возникновение фабричной промышленности привели к качественному изменению положения купеческого сословия и к формированию новой значительной элитной группы, торгово-промышленной буржуазии. Появление промышленной буржуазии было прямо связано с диффузией западной технологии и вывозом капитала из западных стран в Россию. Русские капиталисты часто выступали посредниками в этом процессе и были непосредственно связаны с западными фирмами, банками и биржами. Мощный толчок этому процессу дала бурная кампания учреждения новых акционерных обществ в сфере железнодорожного строительства. Как отмечалось выше, принятая в России система строительства железных дорог предполагала создание привилегированных компаний, получавших концессии на строительство. Организаторы этих компаний обычно не имели своих капиталов; они были посредниками, размещавшими акции и облигации компаний на европейских рынках. Это посредничество в сочетании с финансовыми махинациями приносило концессионерам огромные прибыли. Самым распространенным способом получения сверхприбыли было завышение сметной стоимости строительства. Классическим примером является строительство дороги Рязань – Козлов, взятое в концессию чиновником министерства финансов фон Дервизом. Как обычно, были выпущены акции и облигации, по которым правительство гарантировало 5-процентный доход. Облигации на сумму 10,8 млн. талеров были размещены фон Дервизом в Германии, и этой суммы вполне хватило на строительство дороги. Акции же компании на сумму в 782 тыс. фунтов стерлингов целиком остались в руках фон Дервиза, составив чистую прибыль концессионера.[1344]

Возможность подобного обогащения за счет государства породила «концессионную горячку», которая создала множество «железнодорожных королей» из числа прежде никому не известных спекулянтов, мелких подрядчиков и чиновников. Военный министр Д. А. Милютин прямо называл привлеченных М. Х. Рейтерном предпринимателей мошенниками и негодяями, которые набивают карманы сотнями тысяч рублей, украденных из государственной казны.[1345] Завышение стоимости строительства было возможно лишь благодаря «покровительству», оказываемому концессионерам со стороны высших правительственных чиновников, получавших свою долю прибыли. Видные чиновники приобщались к доходам новой буржуазии в качестве соучредителей акционерных обществ, членов правлений, управляющих или «специалистов» в банках; эта деятельность получала название «совместительства».[1346]

«Грюндерская лихорадка» распространилась из сферы железнодорожного строительства и на другие отрасли. Если в 1861 году в России насчитывалось лишь 78 акционерных обществ с капиталом в 72 млн. руб., то за 1861–1873 годы было учреждено 357 акционерных обществ с капиталом в 1116 млн. руб. (причем на 53 железнодорожных общества приходилось 699 млн. руб. капитала). Число акционерных банков увеличилось за 1868–1873 годы с 3 до 42, их пассивы достигли 510 млн. руб.[1347]

Однако многие банки, основанные на волне спекулятивной горячки, оказались нежизнеспособны. Вслед за банкротством Московского коммерческого и ссудного банка в 1875 году последовал банковский кризис; в результате череды банкротств число банков снизилось до 32, а пассивы – до 360 млн. руб. Этот кризис имел общеевропейский характер и воспринимался общественным мнением как кризис либеральной политики поощрения частного предпринимательства. Правительство было вынуждено прибегнуть к методам государственной регламентации банковской (и вообще учредительской) деятельности. В 1872 и 1884 годах были приняты законы, устанавливавшие минимум уставного капитала, размеры обязательных резервов и некоторое другие показатели деятельности банков.[1348]

Поскольку новые общества в значительной мере базировались на привлечении иностранного капитала, то в качестве их учредителей выступали специалисты, знакомые с иностранными языками и мировым финансовым рынком; по большей части это были прибалтийские немцы, поляки, евреи. В области экспортной торговли четыре крупнейшие петербургские компании возглавляли англичане, в южных портах первое место занимали торговцы греческого происхождения. Таким образом, новая российская буржуазия (И. Ф. Гиндин называет ее «петербургской») имела интернациональный характер; она работала с привлечением иностранного капитала, но в то же время посредством «совместительства» была тесно связана с высшими чиновниками и получала льготы от правительства.[1349]

Кроме «петербургской» существовала и старая, «московская» буржуазия, сохранявшая национальный характер. В 1870 году в Москве было взято 583 купеческих свидетельства первой гильдии, в 1898 году – 947, причем свидетельства иногда брались не на определенное лицо, а на банк или фабрику. Крупнейшие московские капиталисты были владельцами текстильных фабрик Центрального района, и преуспевание «московской» буржуазии было связано с промышленным переворотом, происходившим в хлопчатобумажной промышленности. В 1860–1880 годах производство хлопчатобумажных тканей по стоимости увеличилось почти в 5 раз: с 43 до 200 млн. руб; дивиденды некоторых предприятий достигали 40, 50 и даже 70 процентов. В дальнейшем прибыли уменьшились, и в начале XX века обычным дивидендом считались 10 процентов, тем не менее текстильное производство было выгоднее других отраслей, и «московские» промышленники не стремились к вложению капиталов в тяжелую промышленность. Что же касается иностранных капиталистов и работавших на их деньги «петербуржцев», то для них такое вложение было достаточно привлекательным, так как средний уровень прибыли в Европе был значительно меньше, чем в России.[1350]

Русская буржуазия отличалась от интернациональной петербургской своими православными традициями; в ее среде было много старообрядцев, и это проявлялось в отрицательном отношении к биржевым спекуляциям и «неправедной» наживе. «Петроград в отношении соблазнов был страшный город, – писал крупнейший московский промышленник М. П. Рябушинский. – Биржевые вакханалии, беспринципные маклеры, главным образом из евреев, женщины – все это разрушающим образом влияло на слабых из нашей молодежи».[1351] С. И. Мамонтов писал об одном из столкновений с «петербуржцами» на совещании в правительстве: «С одной стороны немцы, иностранцы и вообще паразиты, а с другой – русские производители…»[1352]

Благодаря своим связям с правительством «петербуржцы» перехватывали у «москвичей» самые выгодные контракты и концессии, по этой причине московская буржуазия лишь в малой степени участвовала в «концессионной горячке». В 1867 году компания, объединившая «под национальным флагом» 90 крупных русских промышленников, была вынуждена уступить «Главному обществу российских железных дорог» в борьбе за право покупки приватизируемой Николаевской дороги. Это вызвало большой скандал и обострило отношения между «петербуржцами» и русскими промышленниками, среди которых все более проявлялись славянофильские и националистические настроения. Купеческая газета «Москва», которой руководил один из видных славянофилов И. С. Аксаков, стала допускать выпады против прибалтийских немцев и была закрыта властями.[1353]

Другой областью разногласий между русскими промышленниками и правительством была таможенная политика. М. Х. Рейтерн придерживался фритредерских принципов, что вызывало жалобы фабрикантов. Однако в целом купечество продолжало оставаться на последовательно верноподданнических и монархических позициях. «Купеческое большинство, – писал Б. Н. Чичерин, – было вообще невысокого уровня. Образование было очень мало, а участие к общественному делу, пожалуй, еще меньше».[1354] После убийства Александра II двести видных московских купцов продемонстрировали свою верность престолу, вызвавшись охранять наследника во время коронации. Силы буржуазии постепенно росли, но вплоть до 1905 года торгово-промышленные круги не проявляли своих амбиций и не претендовали на долю власти. В значительной мере это можно объяснить их заинтересованностью в казенных заказах и той поддержкой, которую оказывало правительство промышленникам во время экономических кризисов.[1355] При Александре III политика «народного самодержавия» предусматривала защиту национальной промышленности. В соответствии с пожеланиями «московской» буржуазии (и к неудовольствию многих «петербуржцев») были увеличены таможенные пошлины. Тариф 1891 года создал прочную таможенную стену, ограждавшую промышленность от иностранной конкуренции и обеспечившую промышленникам высокие нормы прибыли. В то же время правительство пыталось бороться со спекулятивными тенденциями «петербуржцев» и строго контролировало биржевые и банковские операции.[1356]