Читать онлайн «Древнерусские учения о пределах царской власти». Страница 89

Так как древнерусская литература не знает неограниченной царской власти в смысле власти, не имеющей решительно никаких пределов, то отсюда следует, что и за самодержавием не установилось в русской литературе до конца XVII в. значения полной беспредельности. Употребление этого слова в литературе показывает, что оно и вообще не имело одного определенного значения ни на всем пространстве от X до XVII в., ни в какой-нибудь отдельный период или отдельную эпоху литературной истории. Большинство авторов пользуются словом «самодержавие» так, что не дают нам основания заключать, что они соединяют с ним какой-нибудь определенный смысл и обозначают им понятие, имеющее строго определенное содержание. Для большинства самодержавие имеет значение только титула, и мы встречаем его в приложении к разным государям как к русским, так и к иностранным, действовавшим в различной политической и общественной обстановке и пользовавшимся фактически неодинаковой властью. Более определенное значение придают самодержавию только шесть авторов: Максим Грек, автор «Беседы валаамских чудотворцев», Иван Грозный, Иван Тимофеев, Котошихин и Крижанич. Максим Грек называет самодержцем того царя, который управляет «правдою и боагозаконием» и не подчиняется своим страстям. Следовательно, у него самодержавие тождественно с закономерностью и самодержавный царь для него – это царь, признающий законные пределы своей власти. Из остальных авторов никто не повторяет этого воззрения. «Беседа» понимает самодержавие как полноту царской власти; оно, по смыслу «Беседы» (если не принимать в расчет ее грубой непоследовательности), не совместимо с тем, чтобы царь делился с кем бы то ни было своей властью. Иван Грозный также понимает под самодержавием нераздельность власти; но собственная его политическая теория такова, что нераздельность царской власти он теснейшим образом связывает с мыслью о ее богоустановленности и независимости от людей, отчего и самодержавие получает у него двойной смысл 1) как полновластие и 2) как властвование по собственному праву. Значение властвования по собственному праву, хотя не столь определенно, придает самодержавию и Ив. Тимофеев. Самодержавными он называет природных царей в противоположность тем, которые достигли престола или вообще другими способами, или, в частности, незаконными или же не совсем чистыми путями. Котошихин как бы возвращается к пониманию Ивана Грозного. У него самодержавие означает полновластие и вместе с тем управление «по своей воле», т. е. не стесняемое никакими нормативными ограничениями; по его мнению, не может называться самодержцем тот царь, который правит с участием Боярской думы, и с которого взята ограничительная запись. Крижанич понимал самодержавие как сосредоточение всей государственной власти в руках царя, иначе говоря, как полновластие. Таким образом, если ограничиться только теми немногими авторами, которые говорят о самодержавии в более или менее определенных выражениях, и если даже закрыть глаза на то, что некоторые из них оказываются в противоречии со своими современниками или даже сами себя опровергают («Беседа», Котошихин), то и тогда мы получим несколько значений самодержавия: 1) самодержавие означает закономерное пользование царской властью (М. Грек); 2) самодержавие есть властвование по собственному праву (Грозный, Тимофеев); 3) самодержавие есть то же, что полнота власти и совместимо с существованием нормативных пределов («Беседа», Грозный, Крижанич); 4) самодержавие означает отсутствие каких бы то ни было пределов царской власти (Котошихин). Следовательно, если оставаться в области одних только литературных фактов, то можно утверждать, что до конца XVII в. за самодержавием не успело укрепиться никакого общепризнанного знания, и что с ним соединялись самые разнородные представления о пределах царской власти. Нескольких сторонников имело понимание самодержавия как полновластия (но не как неограниченности); но не меньшее число писателей соединяло с ним идею права – либо в том смысле, что самодержавие есть закономерное управление, либо в том, что оно есть власть, основанная на собственном праве.

Малая разработанность истории политических идей в Древней Руси не позволяет еще с желательной полнотой осветить ход развития древнерусских учений о пределах царской власти. Ответить на вполне естественный и законный вопрос, в чем именно состояло это развитие, и действие каких причин оно на себе испытало, пока не представляется еще возможным. Но кое-что в этом отношении можно указать уже и теперь. Прежде всего, можно отметить те факты и события, которые, хотя вообще и имели большое значение для русской истории, однако не оказали никакого влияния на литературные идеи о пределах царской власти. Это – Флорентийская уния, падение Царьграда, брак Ивана III с Софией Палеолог, принятие царского титула Иваном Грозным, события Смутного времени. На эти факты давно уже указывала историческая наука как на такие, которые способствовали усилению и расширению царской власти. Не оспаривая этого, можно, однако, утверждать, что они не расширили пределов царской власти в литературе, не сделали ее менее ограниченной и, вообще, не повлияли на литературные идеи о пределах царской власти сколько-нибудь заметным образом. Некоторые из них, по-видимому, не имели даже вовсе никакого влияния на эти идеи. По крайней мере, мы не могли бы указать, что нового появляется, какие новые представления о пределах царской власти возникают в русской письменности в ближайшее время после 1472 г. (брак вел. князя Ивана Васильевича) или после принятия царского титула – все равно, будем ли относить его к 1547 г. (венчание на царство) или к 1561 г. (грамота восточного духовенства). Другие события из числа упомянутых несколько отразились на идеях о характере царской власти, но не в том отношении, чтобы они вызвали к жизни совершенно новые идеи или внесли коренной переворот в прежние взгляды, а единственно только в том, что они способствовали уяснению этих взглядов и более определенному выражению того, что в этих взглядах заключалось. Так, мы знаем, например, что уже в первых памятниках русской письменности князю вручалась забота о церкви и о чистоте православия; события в России, непосредственно вызванные Флорентийской унией, закрепили за князем в сознании русских книжников право созывать церковные соборы и участвовать в избрании митрополита и сделали эти права в литературе, хотя и не навсегда, но на долгое время бесспорными. По вопросу о пределах повиновения царской власти было до начала XVII в. два литературных течения. Одно развивало учение о покорении царю и, основываясь на св. Писании, утверждало, что все власти от Бога, и не делало поэтому никаких исключений из общего правила; другое проводило, в разной форме и с различными оттенками, мысль, что не следует покоряться царю, если он выходит за поставленные его власти пределы. Каждое направление развивалось самостоятельно, и никакой полемики, никакой взаимной проверки у них не было. События смуты, дав в руки политических мыслителей весьма ценный в этом отношении фактический материал, позволили им отнестись к вопросу более сознательно. В трудах некоторых повествователей о Смутном времени мы находим уже нечто вроде разбора учения о неповиновении незаконному и неправедному царю, и выдвинутая ими идея безусловного повиновения по степени своей сознательности оставляет далеко позади имеющие одинаковое содержание идеи предшествующей литературы.

В противоположность этим событиям можно указать другие события русской истории, которые имели для развития литературных идей о пределах царской власти гораздо больше значения. Громадное значение имело, прежде всего, принятие христианства Владимиром Святым. Под непосредственным влиянием этого события создался первый памятник нашей политической литературы – предисловие к церковному уставу, где автор его утверждает, что княжеская власть ограничена постановлениями, вошедшими в номоканон, и, в частности, постановлениями христианских царей. Это уже само по себе определило направление всех последующих учений о характере княжеской и царской власти. Отчасти пример князя, отказавшегося из преданности христианской идее от неограниченной власти и признавшего свое подчинение христианскому закону, отчасти и прямое влияние церковного устава, на который мы имеем множество ссылок во всей древнерусской письменности, породили ряд памятников, где проводится та же идея подчинения царя христианскому закону. Как было уже несколько раз подчеркнуто, ограничение царской власти нормами закона составляет господствующее направление политической литературы, и от возникновения ее у нас вплоть до конца XVII в. никто из русских писателей ни разу не высказал мысли, что царь не связан законом. Это, несомненно, влияние христианства. Его же влияние сказалось и на образовании другого направления. В эпоху, непосредственно следовавшую за принятием христианства, в произведениях митрополитов Илариона и Никифора появляется идея об участии князя в делах церкви, и с тех пор эта идея продолжала жить и развиваться в течение всех семи веков. По значению, какое имело принятие христианства для самой постановки вопроса о пределах царской власти, с ним не может сравниться никакое из последующих событий; но все же многие из них имели большое влияние на развитие этой темы в русской письменности. Такое крупное для своего времени, хотя и затерявшееся потом событие в начале XIV в., как обвинение митрополита во мздоимании, которое, конечно, сильно взволновало умы, оказало весьма заметное влияние на понимание пределов царской власти. Оно сдвинуло с мертвой точки учение о вмешательстве князя в дела церкви, которое до этого времени понималось в литературе исключительно как покровительство и защита, и натолкнуло Акиндина на мысль о реальных правах князя в области церковного управления. Ересь жидовствующих породила новое литературное направление, которое впервые высказало мысль о существовании пределов повиновения царю. События, предшествовавшие свержению татарского владычества, дали повод ростовскому архиепископу Вассиану затронуть новый вопрос о необязательности для князя боярских советов. Притязания боярства в XVI в. отразились в литературе учением об ограничении царя Боярской думой и учением о нераздельности царской власти.