Читать онлайн «Елизавета Петровна. Императрица, не похожая на других». Страница 86

Тяжкие последствия ожидали того, кто вспоминал о царицыном иностранном происхождении со стороны матери, ливонки по рождению, или по отцу, о котором болтали, будто он был сыном чужестранки из московского предместья; обвинять ее прославленных родителей, что они были рождены вне законного брака, или называть Петра Великого антихристом — все это заслуживало кары. Множество проблем возникало и в связи с личностью великого князя Петра. Слывущий иностранцем, неверным и — наподобие своего деда — новым воплощением лукавого, он вместе с тем воспринимался как соперник императрицы. Все-таки мужчина, он больше подходил для роли военачальника, чем государыня в юбке, даже если она, как упоминалось выше, и любила покрасоваться в гвардейском мундире. Саму Елизавету, как женщину, никак нельзя было уподобить антихристу, но она была его дочерью, а ее наследник казался отвратительным — это ставило под сомнение законность их власти. Тем не менее речь не шла о десакрализации монаршей власти из-за того, что на троне оказалась женщина; просто казалось, что она не способна решать все государственные задачи, в особенности — сыграть роль военачальника. В армии опорой боевого духа войск считалось православие и оно же являлось сплачивающим началом; религиозность проявлялась также в абсолютном подчинении государыне, главной миссией коей является верховное командование своим воинством. Во времена правления императриц в оскорблении величества усиливались эротические коннотации, это происходило не потому, что широкой публике становилась известна их разгульная жизнь, а потому, что их пол представлялся народу несовместимым с таким саном. Театральность жизни государыни, надзор Тайной канцелярии, пекущейся о незапятнанности ее образа, явственно доказывают, что общество на свой манер определяет легитимность монарха и что последний до некоторой степени зависит от своих подданных.{748}

Елизавета, ее фавориты и подчиненная ей одной политическая полиция в стенах дворцов по-своему и сами предпринимали усилия, чтобы уберечь ее божественный образ. Императрица строго разграничивала свой частный мир и публичную сферу. Она проявляла непреклонный педантизм в вопросах соблюдения протокола, ее заботами любое отступление от установленного церемониала оборачивалось для его нарушителей карьерным и денежным ущербом{749}. Для дипломатов, даром что поднаторевших в этих вопросах, жесткие правила русского придворного обихода, несовместимые с их собственными традициями, становились настоящим камнем преткновения. Пренебречь тем или иным из этих требований значило поколебать и без того шаткую систему соглашений, что могло привести (так и вышло в 1748 году) к разрыву дипломатических отношений. Как уже упоминалось, для французов серьезной проблемой ранга обернулось целование руки императрицы во время официальных придворных церемоний. Однако дипломаты хвалились, что на вечерах, которые устраивали ее любимцы — Воронцов, Шувалов, Разумовский, им случалось болтать с Елизаветой запросто, поскольку там она находилась уже некоторым образом в частной сфере. Ужины во дворцах этих троих сановников особенно ценились дипломатическим корпусом за то, что государыня любила там появляться внезапно. Освобожденная от тяжких оков этикета, она тогда откровенно проявляла свои симпатии, выбирая себе место за столом (где все, кстати сказать, рассаживались тоже не по ранжиру, а как придется) или подсев за игорный столик, чтобы продолжить игру с теми, чью компанию предпочитала{750}. В интимной обстановке гостиных, где частное соседствовало, а то и смешивалось с публичным, на фоне этой умышленной двойственности роль царственной особы представала в несколько ином ракурсе: тут появлялись зачатки представительной формы правления.

Русский придворный церемониал, обязательный для иностранных представителей, был личным изобретением Елизаветы. Дипломаты и придворные должны были являться одетыми по последней моде, причем ни в коем случае не показываться дважды в одном и том же наряде. Кортеж имперских экипажей подкатывал за ними к их резиденции, чтобы подвезти почетных гостей к парадному подъезду Зимнего дворца. Затем они, сопровождаемые церемониймейстером и камергером, проходили через бесчисленные покои, чтобы добраться наконец до тронной залы{751}. Их испытания на этом не кончались. После столь продолжительного путешествия им следовало, обнажив голову, предстать перед той, что встречала их, словно богиня, с улыбкой на устах, но храня абсолютно непроницаемую мину. Ход последующей беседы, порой прерываемой, не успев начаться, зависел от настроения государыни, рядом с которой «одесную и ошую» неизменно располагались государственный канцлер Бестужев и вице-канцлер Воронцов. Предъявив свою верительную грамоту, посол пятясь и с поклонами покидал Большую тронную залу. Поклониться надлежало трижды, затем представитель иноземной державы пускался в обратный путь до той промежуточной гостиной, откуда ему предстояло отправиться на аудиенцию к великому князю и великой княгине{752}.

Тут возникало еще одно затруднение, и требовалась немалая ловкость, чтобы его преодолеть. Надолго задержаться в обществе этих персон, которых к концу 1750-х годов Елизавета уже подумывала лишить права наследования (престола), для дипломата значило неминуемо испортить свое положение при дворе. Однако и проигнорировать их было опасно, не та ситуация: здоровье Елизаветы сильно подорвано, она может умереть скоропостижно. Петр, запугавший всех своим гневливым норовом, только и ждал момента, чтобы взять реванш, перевернуть прежние договоры с ног на голову в пользу своего кумира Фридриха II. Так что поддерживать добрые отношения с их императорскими высочествами было куда дальновиднее, если, конечно, не доводить дело до эксцессов. Затем посла ожидало еще одно, самое ужас-нос испытание: его приглашали заглянуть в покои приближенных дам, поболтать с ними — обуза, от которой никак не отбояриться, — прежде чем состоится знакомство с фаворитами и придворными государыни. Никто не избежал едких придирок злоязычных наперсниц и подруг Елизаветы{753}. Они пересказывали государыне каждое слово, оброненное послом, определяли ему цену исходя из таких данных, как богатство его наряда, изящество осанки, галантность обхождения. Если эмиссару удавалось очаровать этих дам, это был самый удобный момент предложить вниманию императрицы доставленные им личные послания.

Протокол еще более усложнялся, если прибывал посол не христианской державы. В 1758 году оттоманский полномочный посол несколько месяцев отказывался явиться на аудиенцию для представления царице. Согласно настояниям Елизаветы, ему полагалось предстать перед ней в сопровождении двух сановников, поддерживающих его под руки. Таким образом воплощалась мысль о его низком, ущербном состоянии, ибо неверный лишен благодати Божией и подобен калеке. Нечего и говорить, что на целование руки он права не имел — для него исключался непосредственный контакт со священной персоной императрицы.

Разумеется, посланец Константинополя отказался подвергнуться всем этим унижениям. Его жалобы в конце концов сильно подпортили отношения между Портой и Россией. Лишь после нескончаемых переговоров, в которых посредником служил шевалье д'Эон, Осман-эффендн согласился опереться справа на государственного советника, а слева на офицера, отвесить три поклона перед троном, а из залы выйти пятясь и повторив те же почтительные жесты{754}.

Когда же дело происходило в каком-либо из дворцов в окрестностях Санкт-Петербурга, аудиенции оборачивались сущим кошмаром. Примечательное описание того, как протекали дни в Петергофе, находим в письме французского посла, маркиза де Лопиталя. Письмо не было зашифровано, оно предназначалось для прочтения русскими цензорами. Дорога от столицы до дворца, по свидетельству маркиза, изматывала путешественника вконец: в сухую погоду пыль покрывала людей и лошадей с ног до головы, въедалась в одежду, осыпала багаж, когда же шел дождь, карета, пассажиры, кони были заляпаны грязью. Когда гости, все в пыли или в грязи, прибывали на место, их приглашали в комнату, где можно переодеться и освежиться. Вечер начинался в шесть с прогулки по парку, где маркиза привели в восторг красота фонтанов и открывающийся вид на Финский залив. Когда пришло время явиться ко двору, француз со своим коллегой, австрийским послом Эстергази, направился в покои, где отметил безмерную роскошь позолоты и зеркал. Миновав некоторое количество покоев, два дипломата присоединились к группе придворных, томившихся в комнате, расположенной напротив апартаментов царицы и по соседству с той, где развлекались ее камерфрау. В ожидании появления Елизаветы Эстергази и маркиз де Лопиталь сели сыграть партию в кадриль с великим князем Петром и великой княгиней Екатериной, причем несчастный маркиз проиграл много и думал с беспокойством, что такой экстраординарный убыток посольству, пожалуй, не по карману. Императрица появилась в девять часов с блеском и пышностью, каковые сопровождают ее повсюду. Австриец поцеловал ей руку, и француз волей-неволей последовал его примеру, хотя Версаль этого не одобряет. Вечер был ознаменован краткой беседой по-французски, поводом для коей послужил Берни, новый секретарь по иностранным делам. Елизавета удалилась в свои салоны поболтать с фаворитками. Екатерина и Петр, по-прежнему в компании обоих послов, возобновили игру, сопровождаемую концертом вокальной музыки; государыня, весьма неравнодушная к картам, время от времени подходила к их столу, чтобы обменяться парой слов, и комментировала ходы игроков{755}. Около полуночи она удалилась, но ее гостей пригласили на ужин, который продлился еще добрый час. Когда их императорские высочества возвратились в свои покои, маркиз де Лопиталь пустился в обратный путь и лишь к шести утра, измученный и грязный, достиг своей петербургской резиденции. Письмо заканчивалось шифрованным пассажем, где сообщалось, что австрийцу Эстергази государыня предоставила загородный дом, чтобы избавить его от мучений, причиняемых столь долгой дорогой. Маркиз выражал надежду, что она и ему окажет такую любезность, в противном случае можно будет, сославшись на этикет, посетовать на подобное неравенство{756}. Но с дипломатами, невзирая ни на договоры, ни на то, что но рангу они были равны, отнюдь не обходились со всеми на один манер. Это было еще одной особенностью елизаветинского двора, ее последствия отразились на развитии конфликта, который вскоре приведет к Семилетней воине, опустошившей Центральную Европу. А первые предвестия давали о себе знать еще с начала 1750-х годов, как в голштейнских делах, так и в переменах, происходивших в приграничных регионах Украины.