Читать онлайн «Елизавета Петровна. Императрица, не похожая на других». Страница 54

Этот новый провал канцлера отнюдь не обескуражил: на время отказавшись от опоры на иностранные правительства, он теперь отстаивал свою позицию в более близких ему властных сферах. Принялся что было сил умасливать Разумовского. Морганатический супруг уже давно страдал от зародившейся между теткой и племянником сообщнической приязни, да еще и питал бешеную ревность к Ивану Шувалову, пленившему сердце прекрасной императрицы и оттеснившему его на второй план. Желая посеять раздор, можно было смело рассчитывать на содействие уязвленного обер-егермейстера{460}. Двум приятелям и впрямь удалось взбаламутить правительственных сановников, внушив им свой взгляд на вещи: дескать, если переговоры между великим князем и новым министром иностранных дел в Копенгагене Бернсдорфом провалятся, сближение между Данией, Швецией, Францией и Пруссией станет неизбежным. Стало быть, представляется насущной задачей заблаговременно столковаться с Фредериком V, надо пожертвовать ради этого голштейнскими землями, другого выхода нет — таково было единодушное заключение сановников.

В этой кризисной ситуации, где на карту была поставлена честь Романовых, Елизавета продемонстрировала неоспоримый пример государственного мышления. Чтобы избежать каких-либо стычек между канцлером и Петром, а то и всеобщей грызни в среде придворных, фаворитов и министров, она созвала Сенат. И поставила перед ним семь вопросов, среди коих самыми существенными были: надо ли сохранить дружбу с Данией, извлечет ли Россия какую-либо выгоду, если великий князь примет возмещение за Шлезвиг, позволит ли этот обмен урегулировать финансовые проблемы малого двора. «Мудрецы» логически рассудили: если Петру придется воссесть на трон прежде времени, война с Данией неизбежна, иными словами, если он не отступится от своей позиции, мир между северными державами станет несбыточной мечтой… Итак, коль скоро нет возможности поддерживать надежный союз со Швецией, они высказались за альянс с Фредериком V. Обмен территориями был представлен единственным разумным решением. Бестужев выдал себя как подлинного автора этих выводов, пустившись в рассуждения о великом князе: он напомнил о предрассудках его первоначального воспитания, вредоносных с точки зрения интересов империи, толковал о его незрелых летах, выражал надежду, что время и обстоятельства помогут ему побороть отвращение к Дании и он сам поймет, сколь необходимо действовать ей во благо. Елизавету просили повлиять на великого князя в этом направлении, ибо тогда мир во всей Европе будет обеспечен, а верные союзники России найдут в этом причины для радости и удовлетворения{461}.

Созвав в этом случае Сенат, императрица сделала важнейший политический ход: она тем самым дала попять, что Бестужев более не пользуется ее безусловным доверием. Самодержица претендовала на право самой анализировать проблемы и принимать решения. Вот и заключение Сената се отнюдь не убедило. Она потребовала нового отчета, на сей раз от троих членов коллегии иностранных дел — Ивана Пуговичникова, Исаака Веселовского и Воронцова, ее постоянного доверенного лица. Они пришли к тому же выводу, несомненно, потому, что боялись государственного канцлера, да и престолонаследнику не слишком доверяли. Но Елизавета и тут не уступила и сумела произвести ловкий дипломатический маневр: в июле 1751 года в письме к Динару она ясно и определенно отделила политику своей империи от частной голштейнекой проблемы{462}. Царица выразила пожелание, чтобы разногласия между Фредериком V и ее племянником смягчились, но Петр Федорович вправе сам принимать решения, а следовательно, может и отказываться от предложений, прервать переговоры, не уведомляя о том коллегию иностранных дел. Она высказала надежду, что никакой порчи отношений между Данией и Россией из-за поведения герцога Голштейнского не воспоследует, и предлагала свое посредничество (bona officia), обещанное еще в 1746 году, если переговоры когда-либо возобновятся.

После сокрушительного поражения в Экс-ла-Шапель царица на свой манер перестроила внутреннюю политику России: отдавая предпочтение интересам семьи, она, как некогда ее родитель, научилась обходить решения Сената и коллегий, видевших свое назначение не в том, чтобы ограничивать знать, а в прямой ее поддержке. Елизавета умела казаться покладистой, благодаря этому Англия продолжала снабжать деньгами ее двор, разоренный собственными непомерными тратами, роскошью не по средствам. Зная опасения Георга II, союзника датчан в голштейнском деле, она с неподражаемым изяществом сглаживала недипломатичные реакции Петра: его притязания не оспаривались, но откладывались до лучших времен.

Линар терялся между вполне логичной позицией последней из Романовых, солидарной со своим племянником, верной продолжательницей той политики, какую вел на севере ее отец, и посулами Бестужева, готового пожертвовать ценными территориями, расположенными между Балтийским и Северным морями. Упрямство Петра раздражало, его притязания озадачивали, он утверждал, что в самом скором времени уже сможет защищать свои права с мечом в руках{463}. Намекал ли он на близкую кончину Елизаветы, которая частенько недомогала? Или надеялся, что она отречется от престола в его пользу? В начале 1750-х годов дурные вести о состоянии здоровья императрицы участились. Все чаще собирались какие-то тайные совещания и сходы, где обсуждалось, как снискать особливое расположение Петра и его супруги, для последующего возведения великого князя на трон{464}. Царица распорядилась провести расследование и разоблачить эти новые заговоры. Если верить Лннару, датскому послу в Петербурге, число лиц, замешанных в подобных интригах, было весьма велико. Хотя все кланы и группировки раздирали ссоры частного порядка, в этом своем сообщничестве они проявляли примерное единодушие, ведь кнут угрожал всем: донести на своего личного врага было слишком рискованно, ведь и доносчика в свой черед подстерегало предательство{465}. Русское правительство действовало разобщенно, однако в случае опасности от него следовало ожидать солидарности, сплачивающей придворных, фаворитов и сановников. Так что ничто тайное не просачивалось наружу, подспудные игры продолжались.

Для всех держав, причастных к северным конфликтам, и в особенности для признанных недругов России отношения с этой страной становились проблемой языка, кода, значение которого без конца менялось, оставаясь туманным{466}. Озадачивала биполярность русского правительства. Как подступиться к государыне, беззаботной, приверженной семейным традициям управления, но становящейся толковым политиком, когда ей случалось войти в роль императрицы? Как действовать, сталкиваясь с главой правительства, расчетливым и пылким, готовым прибегнуть и к лести, и к наглости, и к хамству, лишь бы парализовать противника{467}? Этот министр, раздираемый между алчностью, амбициями и почтением, каковое должен был оказывать монархине, то находил убежище в алкоголизме, то ссылался на провалы в памяти или впадал в косноязычие. Во всем царили туман и неразбериха, замешанные на неконтролируемых страстях и эмоциях. Придиркам со стороны русских не было конца, сам выбор языка общения — немецкого или французского — превращался в повод для нескончаемых препирательств. Однако летом 1751 года даже группировки, разделяемые самым непримиримым антагонизмом, стали понимать, что утрата контакта вредит их замыслам. Все в то время были сосредоточены исключительно на собственных интересах: австрийцы не желали вмешиваться в дрязги северян, англичане грозились прекратить субсидии, пруссаки беспокоились о нерушимости своих границ; французы, вытесненные с русской сцены, что было сил хлопотали о поддержании равновесия между Данией и Швецией, надеясь сохранить хоть отчасти политическое преобладание на севере.

Бестужев в течение долгих лет ставил свою политику в зависимость от состояния имперских финансов и заключал союзы с теми, кто больше заплатит. Теперь же субсидии были растрачены, казна пребывала в крайнем расстройстве, англичане уклонялись от дальнейших выплат{468}. В феврале 1750 года Гольц сообщил своему королю, что начался падеж крупного рогатого скота и овец — эпидемия свирепствовала в Ливонии, где стояли войска, следовательно, возникли проблемы с их продовольственным снабжением. Из-за международной напряженности крестьян лишили возможности продавать свое зерно за границу. Украину, важный горнодобывающий регион, сотрясала жуткая инфляция, разработке месторождений полезных ископаемых мешали непрестанные нападения татар{469}, которые не давали подступиться к лесам, то есть добывать топливо, и препятствовали транспортировке свинца, необходимого для выделения серебра из сырого металла{470}. Бестужев умудрялся скрывать все это от царицы, отвлекая ее внимание от бедственного положения окраин и пичкая в избытке баснями насчет обращения в православие жителей тех и этих регионов{471}.