Читать онлайн «Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997». Страница 67

Многие верблюды погибли. Снайперы и разведчики дервишей тоже сдерживали авангард Уолсли, когда он с трудом продвигался вперед по пустыне к югу от Корти, чтобы не идти по большой петле Нила.

Самая кровавая атака произошла в Абу-Клее. Там масса дервишей бросилась на британский строй и убила девять офицеров и шестьдесят пять рядовых перед тем, как атаку отбили.

Киплинг восхвалял смелость британцев в своей неподражаемой манере, одновременно восхищаясь и выражая снисходительность:

В результате неудач и отсрочек люди Уолсли добрались до Хартума только 28 января 1885 г., через два дня после того, как силы Махди одержали победу над изголодавшимся гарнизоном и убили Гордона.

Как он погиб, так никогда и не удалось выяснить точно. Однако кажется вероятным, что Гордон погиб, сражаясь. Викторианцы предпочитали представлять его одиноким героем в красном мундире, который с презрением и пренебрежением смотрел на своих врагов-дикарей как раз перед тем, как они разрубили его на куски Именно так он изображен на знаменитой картине Джорджа Джоя.

Но трагическая новость не заставила сэра Ивлина Баринга отложить планируемый бал-маскарад. Он выразил свое мнение о соотечественниках: «Ни один христианский мученик, привязанный к столбу или брошенный животным в Древнем Риме, никогда не встречал смерть с большей беззаботностью, чем генерал Гордон»[1050].

Британия погрузилась в печаль. Это было массовым явлением. Вместо празднования стоял плач. Отношение выражалось в отдании салюта, надгробных песнях, мемориалах, статуях, книгах, поэмах, посвященных воину Господню, жизнь которого была славой Англии, а смерть — гордостью Англии.

Начиная от королевы Виктории и до самых низших слоев люди винили Гладстона в ужасающем ударе по престижу империи, который эхом будет отдаваться на протяжении многих лет. «Великий старец» превратился в «убийцу Гордона». В своем дневнике Уолсли записал: премьер-министр не мог, «хотя и был склонен к самообману, скрыть от себя тот факт, что именно он непосредственно несет ответственность за падение Хартума и все кровопролитие, к которому оно привело»[1051]. Уолсли повернул бюст «убийцы Гордона», который у него стоял, лицом к стене, а заодно научил свою собаку рычать при упоминании фамилии «Гладстон».

Сама королева выражала недовольство премьер-министром, который, казалось, был обязан отомстить за смерть Гордона. Однако то, что он посчитал ниспосланным провидением вторжением русских в Афганистан, дало Гладстону оправдание, которое требовалось, чтобы отступить из Судана. В конце концов, кровь Гордона стала зерном повторного завоевания этой страны. Тем временем легенда о его жертве была вплетена в имперскую шпалеру красными и золотыми нитями. Его дух повлиял на воинственные настроения Британии в конце викторианской эпохи.

По иронии судьбы, его старый враг, сэр Ивлин Баринг, высокий, апатичный и бесстрастный усатый генеральный консул, стал одним из тех, кто получил империалистическое наследство Гордона.

Баринг, ранее повеса и распутник, а также либерал, смог обеспечить медленное и хитрое включение Египта в империю. Его Диалектические упражнения и уловки оказались достойны Гладстона. По одной оценке, Британия шестьдесят шесть раз официально объявляла о намерении покинуть Египет в течение четырех Десятилетий после 1882 г. И никто не повторял их с такой звонкой искренностью, как генеральный консул. Но его желание уйти было таким же настойчивым, как молитва святого Августина о целомудрии. Каким-то образом все аргументы Баринга оказывались на стороне долгосрочной оккупации.

Главное, что Египет следовало удерживать и защищать от дервишей. Далее, как утверждал Баринг, британская власть «необходима для прогресса и продвижения упорядоченных реформ» в стране, которой плохо управляли в течение шестидесяти столетий. Конечно, говорил он, Египтом должны править египтяне — если бы не непреодолимые трудности с определением того, кто есть египтяне. Их страна наполнена сборной солянкой из арабов, коптов, бедуинов, турков, сирийцев, нубийцев, черкесов, евреев, греков, мальтийцев, бывших жителей Леванта, «чей этнологический статус не поддается диагнозу, а также полукровками всех мастей»[1052].

Баринг подчеркивал стратегическое преимущество перемещения британского центра тяжести на Ближнем Востоке из Константинополя в Каир.

Лорд Солсбери, который сменил Гладстона на посту премьер-министра в 1885 г., мог сожалеть о том, что жадная Британия сняла пробу «из котлов с мясом в Египте, не желая от них отказываться». Но Баринг убедил его ценить эти «котлы с мясом».

Финансовые и коммерческие преимущества были огромными. Капитализация каирской биржи поднялась с 7 миллионов фунтов стерлингов в 1890 г. до 100 миллионов фунтов в 1901 г. Великобритания поставляла почти половину египетского импорта и забирала четыре пятых его экспорта (особенно — хлопок).

Суэцкий канал становился все более важным, будучи жизненно необходимой коммуникацией империи. Изобилие товаров шло по нему на британских кораблях: зерно из Пенджаба, хлопок с Декана, джут из Бенгалии, индиго из Бихара, рис из Бирмы, чай из Ассама и Цейлона, финики из Месопотамии, олово из Малайи, конопля с Филиппин, сахар с Фиджи и Явы, замороженное мясо из Австралии.

Египет оказался чем угодно, но не бременем[1053].

Так Баринг стал хозяином того, что один из его подчиненных, Альфред Милнер, назвал «скрытым протекторатом»[1054]. Или, как выразился Киплинг, «это страна, которая не страна, а длинная полоса огорода для выращивания овощей на продажу, номинально находящаяся под властью правительства, которое не правительство, а разрозненная сатрапия полумертвой империи, контролируемой лицемерно державой, которая не держава, а представитель»[1055].

Хедив оставался фигурой, теоретически подчиненной турецкому султану. Но на практике он даже не мог уехать из Каира без разрешения Британии, на него полностью надели узду[1056]. Другими прозвищами резкого, замкнутого и необщительного генерального консула стали «Повелитель» и «Ивлин Первый». Он жил роскошно и смотрел на подданных, как на непослушных детей, погрязших по лжи. Баринг считал, что египтянин столь же интеллектуально удален от европейца, как обитатель Сатурна[1057].

Баринг не зашел так далеко, как будущий посол в Турции, сэр Николас О'Коннор, который сказал жене: «Восточные люди физически и умственно определенно отличаются от нас. У них более низкая организация нервной системы, как у грибов или рыб»[1058].

Но генеральный консул очень четко выражался в плане того, что жители долины Нила должны долго оставаться в подчиненном состоянии. Однако британские головы могут направлять египетские руки, чтобы приносили пользу, а британские руки способны обеспечить необходимую дисциплину.

Отношение Баринга скорее походило на идеи римского префекта, а не фараона. По словам одного подчиненного, он «был пропитан героическим духом античности: открыто признанной жаждой славы, пренебрежением к незначительному, верой в силу и власть, восхищением достижениями, презрением к слабости, будь то у отдельных людей или наций. В понимании вещей он, по сути, был римлянином. Его отношение во время кризиса явно вдохновлялось тем, что он считал подходящим для проконсула». Баринг был «римлянином даже в отдыхе»[1059], занимался физическими упражнениями ровно по два часа в день, чтобы иметь здоровый дух в здоровом теле.

Все остальное время он являлся властью за троном, как британский резидент в индийском княжестве. Как писал лорд Солсбери, было важно, что «позиция Баринга, как управляющего, не подчеркивалась слишком явно»[1060]. Поэтому он не отдавал приказов, а советовал, но эти советы требовалось принимать. Он правил при помощи уловок и ухищрений, хотя его ежегодные отчеты, как говорил Уилфрид Скавен Блант, были оформлены в стиле первой главы Книги Бытия.

Скрытая автократия имела и отрицательные стороны. Она вела к цинизму и отчуждению на земле Нила, где ни одна политическая шарада не могла скрыть важность хедивов, беев, пашей, мудиров (губернаторов провинций), шейхов, эфенди и бимбашей, не говоря уже о верности пяти миллионов феллахов. Более того, Для британских критиков эта египетское лицедейство символизировало надувательство и притворство в сердце империи. Империализм был преступлением, который не смеет назвать свое имя, как сказал экономист Дж. А. Гобсон. Вместо этого он использовал то, что Раскин называл «замаскированными словами» — например, «ректификация границы» или «эмиссар цивилизации». По мнению Гобсона, этот тип лицемерных речей хуже лжи. Платон называл это «ложью в душе» (которая сама не знает, что она ложь)[1061].