Читать онлайн «Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997». Страница 240

«Достопочтенная Маргарет Тэтчер», как ее называл переводчик, испытывала отвращение при виде Дэна Сяопина и его очевидной жестокости. Он был глухим, маленьким, приземистым, смотрел на собеседницу стеклянными глазами, словно китайский болванчик. Дэн курил, кашлял и все время пользовался белой эмалированной плевательницей. Но премьер твердо стояла на своем и даже настаивала на действенности викторианских договоров.

Дэн пришел в такую ярость, что сказанное им оказалось нельзя перевести. (Наиболее печатным высказыванием было то, что он не может разговаривать с этой «вонючей женщиной»). Премьер-министр была простужена, не смогла договориться с Дэном, подвернула ногу, выходя из Большого Народного Дворца, упала на четвереньки… Злобные китайские журналисты заявили, что она наконец-то решила отвесить земной поклон.

Они ошиблись. Хотя миссис Тэтчер настаивала на тайных соглашениях, к которым приходят тайным же образом, сама Железная Леди перешла к мегафонной дипломатии. На пресс-конференции в Гонконге она повторила, что верит в святость «неравных договоров», четко указав: страна, которая отказывается выполнять одно соглашение, вполне может отказаться выполнять другое.

Пекин отреагировал яростно, снимая оболочку с агрессивности британского империализма. Из-за страха перед столкновением индекс Хан-Сен на Фондовой бирже Гонконга опустился на 25 процентов в течение недели. Цены на недвижимость пошли вниз, гонконгский доллар начал обесцениваться, и его падение остановилось только в 1983 г., когда местную валюту искусственно поддержали американским долларом. Корреспондент «Таймс» Дэвид Бонавиа объявил: «Редко в колониальной истории Британской империи столь сильный урон наносился интересам такого количества людей, за столь короткое время и одним человеком»[3641]. Но все, что на самом деле выполнила Маргарет Тэтчер, касалось только переговоров о неизбежной передаче Гонконга. Она сделала их более трудными и растянутыми. Премьер продолжала работать над этим вопросом, предлагая создание демократических структур в Гонконге и проведение референдума под надзором ООН о предоставлении независимости колонии.

Однако вскоре, как заметил сэр Джеффри Хау, логика победила эмоции. Несмотря на дальнейшие колебания и увиливания, она теперь «согласилась, что нужно заключать какую-то сделку, потому что китайцы в любом случае получат все что хотят в 1997 г.»[3642]

Сэр Перси Крэддок, мастер политического анализа, был отряжен для заключения соглашения. Ему не удалось продвинуться вперед. На самом деле он сравнил переговоры с твердыми и не сдающимися китайцами с проходом по грязи на Западном фронте. Но это едва ли была уместная и подходящая аналогия. Больше подходил показ нового фильма в Пекине под названием «Сожжение летнего дворца», в котором меньший упор был сделан на варварстве европейцев, чем на унижении китайцев. В конце концов, посол, который нашел опыт в Китае схожим с опытом лорда Маккартни в XVIII веке, должен был уступить по ключевым вопросам продолжающегося британского суверенитета и администрации.

Крэддок был очень опытным и умелым дипломатом и изящно[3643] завуалировал каждое отступление. Он сохранил лицо, но не мог спасти дело. Как выразился один гонконгский политик, британские участники переговоров могли только «менять местами карты в китайской руке, поскольку их все держали китайцы»[3644]. Тем не менее, соглашение, которое Хау заключил в 1984 г., оказалось поразительно благоприятным. Попав в брюхо коммунистического дракона, Гонконг не переварят. По крайней мере, на протяжении пятидесяти лет после 1997 года он сохранит капиталистическое лицо. За исключением вопросов обороны и международной политики, территория будет пользоваться высокой степенью автономии. Там создадут избираемую законодательную власть, перед которой будет отвечать исполнительная. (Правда, наблюдалась двойственность мнений относительно того, как станет работать эта машина). Гонконг сохранит свой образ жизни, свою образовательную систему, свои законы, валюту и ставку налогообложения. Не будет никакого вмешательства в свободу слова и собраний. Не будет цензуры прессы. Новый особый административный район даже получит свой флаг.

Если вкратце, то Гонконг должен был воплотить давнишнюю формулу Дэн Сяопина: «Одна страна, две системы». Эта концепция, как сказала ему Маргарет Тэтчер, вернувшись в Пекин в декабре 1984 г. для подписания совместной декларации, гениальна[3645].

Народ Гонконга, в интересах которого (по ее словам) выступала миссис Тэтчер, не был проинформирован о достигнутой китайско-британской договоренности. С ним вообще никто не советовался. Опросы общественного мнения показали, что местные жители предпочли бы сохранить статус-кво. Но поняв, что передачи не избежать, люди радостно приветствовали условия. Казалось, можно быть уверенными в стабильности и процветании.

Не наблюдалось сильного негодования даже из-за непревзойденного творения парламентской глупости — паспорта жителя британских зависимых территорий. Он идентифицировал граждан Гонконга, как британских граждан за рубежом, не давая им права жить в Соединенном Королевстве или в Гонконге. Это оптимистическое настроение сохранялось в 1986 г., когда королева Елизавета стала первым британским монархом, который нанес государственный визит в материковый Китай. Герцог Эдинбургский во время тура выступал с неуместными замечаниями, характерными для него. Он не только хмыкал из-за загрязнения окружающей среды, вызываемого китайскими фабриками, но и отметил, встречаясь с английским студентом, приехавшим надолго в КНР: «Боже, если вы останетесь здесь дольше, то у вас глаза станут узкими»[3646].

Но когда Хау официально извинился, китайцы не стали раздувать оскорбление. Это предшествовало более обдуманному королевскому вкладу в китайско-британские отношения. Таково было несчастливое прощальное слово Гонконгу принца Чарльза. Вначале его слова распространились среди друзей, а затем неизбежно просочились в прессу. Чарльз говорил о китайских лидерах, как об «ужасающих старых восковых фигурах»[3647].

Однако в конце 1980-х гг. уже наблюдалось скрытое напряжение между Лондоном и Пекином. Дэн Сяопин рассматривал претензии Маргарет Тэтчер по скармливанию нравственной ответственности народу Гонконга, как одновременно дерзкие и неискренние. По его мнению, империалисты всегда были нацелены на эксплуатацию. Дэн опасался, что к 1997 г. они опустошат Гонконг. «Следите за этими британцами, чтобы они не сбежали с капиталом», — говорил он[3648].

Великобритания, в свою очередь, не доверяла Китаю, который представлял в неразрешимой форме самую острую проблему деколонизации: как предотвратить превращение империалистской гегемонии в националистическую автократию. До того, как покинуть другие колонии, британцы пытались заложить основы демократии. В Гонконге они едва ли это начали. И едва ли это могло быть продолжено без препятствий и помех со стороны «Красной империи».

Первые выборы в Законодательный совет состоялись только в 1985 г. Голосовать могли всего семьдесят тысяч граждан (из населения почти в шесть миллионов). Когда либералы на этой территории проводили кампанию в пользу более широкого, быстрого и прямого права на голосование, они вызвали противостояние нервных капиталистов в Гонконге, а также твердокаменных коммунистов в Пекине. Дэн Сяопин прямо заявил: «Мы не можем принять людей, которые хотят использовать демократию для превращения Гонконга в антикоммунистическую базу»[3649].

Британцы хотели двигаться к конвергенции систем «на поезде-экспрессе, следующем без остановок». Поэтому они капитулировали и стали скрываться, лицемерить и притворяться. Правительство тайно согласилось отложить дальнейшие конституционные перемены и провело ложный опрос общественного мнения для подтверждения, что этого же хотят китайцы из Гонконга. На самом-то деле, они хотели противоположного. Миллион местных жителей доказал это, когда демонстранты вышли на улицы весной 1989 г., протестуя против убийства сотен сторонников демократии в Пекине на площади Тяньаньмэнь.

Никто не пришел в больший ужас от этого зверства, чем Маргарет Тэтчер. По словам ее друга Вудро Вьятта, «она была очень расстроена из-за того, что мы можем передать Гонконг этим ужасным людям, которые совершают подобное со своими подданными»[3650]. Ее ответом было разрешение пятидесяти тысячам главных администраторов и бизнесменов колонии поселиться в Соединенном Королевстве. «Тори» правого крыла выступили против этой меры. Но новый министр иностранных дел Дуглас Хёрд убедительно заявил: «Последняя важная глава в истории империи не должна заканчиваться жалким образом».[3651]