Читать онлайн «Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997». Страница 235

Конечно, Великобритания могла участвовать в существенных конфликтах в качестве младшего партнера США. Но, как выразилась историк Линда Колли, имелась «склонность навязывать свои имперские порядки, бесцеремонно цепляясь за голову американского орла»[3567]. Министры вроде Дугласа Хёрда пытались завуалировать подчиненную роль Британии, заявляя: «Она изо всех сил наносит удары во всем мире, показывая свой вес»[3568].

Хотя миссис Тэтчер провела Великобританию сквозь то, что, судя по всему, являлось ее последней колониальной войной (правда, в 2006 г. Аргентина возобновила попытки заполучить острова)[3569], сама госпожа премьер стала более воинственной. Это стало очевидно во время ее путешествия на Дальний Восток через три месяца после победы. В Китае она проигнорировала совет Министерства иностранных дел о смягчении тона. Вместо этого Тэтчер выразила желание сохранить контроль над последней крупной колонией Британии, Гонконгом. Кстати, его верный Исполнительный совет проголосовал за внесение 10 миллионов фунтов стерлингов на Фолклендскую войну…

* * *

Последний эпизод в истории Британской империи был в некотором роде самым странным. Гонконг не развивался по стандартной схеме от зависимой колонии к самоуправлению. Он двигался в обратном направлении — от относительной свободы, которую позволяло капиталистическое невмешательство, к подчинению и зависимости под тенью коммунистического колосса.

В отличие от других британских владений, Гонконг не вскормил и не лелеял националистическое движение, намеренное сбросить империалистическое ярмо. После того, как красный Китай начал настаивать, что Гонконг является внутренним вопросом, он не сделался фокусом международного антиколониального давления. Территория никогда не могла надеяться стать независимым суверенным государством, не говоря уж о вступлении в Содружество. Вместо этого она отошла Китаю в виде особого административного района.

Переход власти можно было откладывать, но от него нельзя было уйти, поскольку в 1997 г. закончилось право аренды Великобритании (продолжительностью девяносто девять лет) на Новые Территории, окружавшие колонию короны. По воспоминаниям министра иностранных дел Джеффри Хау, Маргарет Тэтчер «продолжала лелеять мысль об альтернативе, к которой склонялась всем сердцем. Она раздумывала о способе, который позволит нам получить что-то более постоянное»[3570].

Но это было только мечтой, неоимпериалистической бесплодной фантазией, иллюзией, самообманом. По выражению Ричарда Хьюза, Гонконг являлся «заимствованным местом, живущим в заимствованном времени»[3571]. В этом «самом великолепном и оптимистичном из мировых складов и транзитных портов»[3572], как отмечал Айан Моррис, срок всех имущественных договоров закончился до конца тысячелетия. Блестящий «торговый центр Азии» являлся, как любили повторять рекламные брошюры для путешественников, «жемчужиной во рту дракона». Ее могли проглотить одним глотком. Но почему Китаю потребовалось так много времени, чтобы поглотить Гонконг? И как прошел прием пищи, когда наступило время?

Конечно, распадающаяся Маньчжурская империя не могла захватить Гонконг. Наоборот, к концу XIX века Британия и другие имперские державы доминировали на Востоке. И они начали (по словам Ленина) «грабить Китай, как кладбищенские воры грабят трупы»[3573]. Но даже если викторианский Гонконг мог опасаться атаки с материка, он едва ли представлял собой достойный приз. Да, территория оказалась стратегически ценной для Великобритании, как конечный пункт в ряду военно-морских постов от Плимута через Гибралтар, Валетту, Александрию, Аден, Тринкомали и Сингапур.

Колония была восхитительным живописным владением, превозносившимся путешественниками викторианской эпохи вроде Изабеллы Бёрд. Как она отмечала, каждый восточный костюм, часто подчеркнутый блеском «варварского золота», казалось, плыл по улицам острова. «Парсы в безупречно белых одеждах; евреи и арабы в темных богатых шелках; клинги в красном и белом; купцы из Бомбея в красных и белых тюрбанах, широких штанах и свободных белых накидках, перетянутых малиновыми шелковыми поясами; малайцы в красных саронгах; сикхи в чисто-белом муслине из Мадраса, и китайцы всех классов — от разнорабочего в синем или коричневом хлопчатобумажном одеянии до богатого купца в легких шелковых тканях и богатой парче. Все они составляют чарующую смесь, от которой не отвести взгляд»[3574].

Поколение спустя еще одна путешествующая писательница, Стелла Бенсон, испытала такое же возбуждение от «поразительной экзотичности и разнообразия толпы в Гонконге». Наблюдая за пассажирами, которые сходили с парома в Коулуне и мелькали перед ней, словно кадры в кино, она восхищалась «вежливыми молодыми солдатами в юбках; индийской полицией с крашеными в красный цвет бородами»; стариками с желтой, напоминающей пергамент кожей, «красивыми худощавыми китайскими девушками в… аккуратных и элегантных наполовину иностранных платьях»[3575]. Однако если отбросить местные краски, то Гонконг был серой и скучной заводью.

Он был коммерчески бездействующим, политически малозначимым и социально стагнационным. После 1860 г. основная часть британских торговых интересов концентрировалась в порту Шанхая, открытом по договору для внешней торговли. Он находился в устье реки Янцзы. Гонконг никогда не являлся чем-то большим, чем залогом в большой игре китайско-британских отношений. Белые люди, ограниченные, но с претензиями, создали то, что один полковник называл «салфеточной цивилизацией»[3576].

Положение колонии наиболее ярко иллюстрировалось личностью губернатора. Хотя он являлся автократом, «следующим за Богом»[3577], у него иногда мало дел. Порой, как сэр Артур Кеннеди в 1870-е гг., он делал «так мало, как только было возможно»[3578].

Сэр Уильям де Boy обнаружил, что его работа гораздо легче, чем была на Сент-Люсии. Он сказал, что Гонконг— это «рай для человека, склонного к лени». У большинства губернаторов имелось время для игры в гольф и теннис, для плаваний за границу на роскошной яхте или отправки на паровозе по первой железной дороге в Азии в место летнего отдыха — домик в горах, где полы были выложены красно-желтой плиткой. Больше всего их занимали церемонии, в которых они были обязаны участвовать. Это прилагалось к роли малых наместников короля. Фактически губернаторы служили украшением, словно декоративные деревца. В Доме правительства, квадратном, гранитном здании в стиле неоклассицизма, выходившем на ботанический сад, они давали великолепные балы и устраивали развлечения. Домом очень умело управляли китайцы в длинных голубых одеждах и с косичками. Губернаторы путешествовали с большой помпой, носильщиков губернаторского паланкина одевали в «ярко-красные ливреи, белые штаны и шапочки-«пирожки» с красными кисточками»[3579]. Они приветствовали приезжающих с визитом высокопоставленных лиц и тратили большие деньги на салют из многочисленных орудий (от этих салютов содрогались плавучие трущобы в гавани Виктории).

Губернаторы председательствовали на общественных мероприятиях — юбилеях, регатах, лошадиных бегах, парадах и банкетах. Сэр Фредерик Лугард ворчал из-за того, что ему приходилось присутствовать на бесконечном количестве мероприятий, «стоять вначале на одной ноге, потом на другой, кланяться, как китайский божок на камине, чья голова качается час, если коснуться ее под подбородком»[3580].

Везде губернаторы очень строго относились к протоколу. Сэр Мэтью Натан жаловался, что жены из Гонконга были «энергичными и предприимчивыми, которым хотелось "попасть в общество"»[3581]. И они устанавливали высокие стандарты официальности в уже искусственном сообществе. Говорили, что если человек забудет «прикрепить цветок к пиджаку или завить концы усов, то он умирает для общества»[3582].

Наверняка возникали противоречия, которые требовали вмешательства Лондона — например, лицензии на азартные игры, проституция и незаконная торговля наркотиками. Губернаторы пытались справиться с преступностью, пиратством, работорговлей, детоубийством, ввести контрольное протыкание зондом тюков с мягким грузом при таможенном досмотре, пресечь бинтование ног у китайских девочек (Изабелла Бёрд говорила, что у китайских женщин не ноги, а копыта). Им приходилось отвечать на требования нескольких тысяч европейцев, которых возглавляли богатые и ненасытные «тайпаны».

Белые настаивали на своем превосходстве. Они использовали англо-китайский гибридный язык, потому что он «легче для китайского интеллекта»[3583]. Считалось, что «язычники-китайцы» нравственно ущербны из-за «плотского сознания»[3584]. В «Путеводителе по Гонконгу» за 1893 г. отмечалось: «Китайский пони напоминает своего соотечественника-человека вероломством»[3585]. На улицах европейцы обычно били китайцев палками и зонтиками. Они требовали от губернаторов такой же суровости, «требовали Цезаря»[3586].