Читать онлайн «Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997». Страница 202

Это произошло из-за того, что поселенцы стали гораздо сильнее во время войны. Ранее Великая депрессия ударила по ним. Многие полагались на государственные субсидии, чтобы продолжать заниматься своим бизнесом — выращиванием экспортных культур, кофе, чая и сизаля. В отличие от них у африканских крестьян и скваттеров дела шли хорошо. Они использовали современные плуги и мотыги для обработки большего количества земли, поставляли дешевые товары типа маиса на внутренний рынок.

Война изменила это положение вещей. Поселенцы могли выгодно продать все, что производили. Поэтому они выкупили свои закладные, пытались улучшить и механизировать поместья. Часто это налагало дополнительные расходы на скваттеров. Колонизаторы образовали соединения индивидуалистов, а то и эксцентриков, которые могли завтракать розовым джином или подать гостям обед из яичницы-болтуньи и гадюки обыкновенной. Как писал один чиновник, они составляли «ряд европейских племен»[3077], столь же отличных друг от друга, как африканские.

Колонизаторы принадлежали к разным клубам, охотились с конкурирующими стаями. Поселенцы преследовали противоречащие друг другу цели. Например, фермеры, занимающиеся земледелием, полагались на скваттеров. А те, кто разводил на ранчо скот, хотели от них избавиться. Однако всех объединяла примитивная нацеленность контролировать «неотесанных дикарей», которые могли превратить Кению во «вторую Либерию»[3078].

Им это удавалось через местные советы (которые получили власть над скваттерами в 1937 г.) Административные посты, которые освободились из-за недостатка мужчин в военное время, заполнялось колонистами. Поэтому правительство в Найроби, которое ранее представлялось внешне бесстрастным, в гораздо большей степени стало отождествляться с интересами поселенцев. Оно назначало «местных вождей», которые с готовностью сотрудничали с ним. Африканцы отделялись от своих номинальных лидеров, причем так резко, что это подстрекало к гражданской войне.

Администрация обеспечивала систему налогообложения и регулирования торговли, отдававшую предпочтение белым. Она сильно давило на чернокожих фермеров, указывая, что сажать, как выращивать и где продавать. По словам главного комиссара по делам местного населения, организация продажи маиса в Кении была «самой явной, бесстыдной и основательной попыткой эксплуатации народа Африки из известных с тех самых пор, как Иосиф собрал всю пшеницу в Египте»[3079].

Правительство поддерживало выселения. Во время войны применялись различные схемы — например, перемещение 11 000 скваттеров, которых изгнали из долины реки Рифт в суровую и унылую местность с вертикальными обнажениями породы, прилегавшей к бамбуковому лесу. Эти места известны под названием Оленгуруоне. Скваттеры тут же заявили о собственности на это место. Они отказались от указов бюрократов и начали долгую, ожесточенную и обреченную на провал борьбу с целью утвердиться там и заставить принять их претензии на землю. В 1944 году африканцы дали первые кровные клятвы в солидарности.

Примерно в то же самое время Джордж Найтингейл из Министерства сельского хозяйства (но не сидевший в самом Министерстве, а работавший на местах) возглавлял менее известную, но столь же неудачную программу в Килифи, к северу от Момбасы. Предлагалось выделить бывшим скваттерам участки земли в размере двенадцати акров для выращивания кокосов, орехов кешью, масличных пальм, бананов, апельсинов, лимонов, грейпфрутов и маниоки. Судя по отпечатанным на машинке мемуарам Найтингейла, губернатор лично заверял африканцев: «Через три года они получат сертификат о праве собственности на их участки, если выполнят указания Министерства и во всем другом докажут свою пригодность. Поскольку я был единственным чиновником, с которым они имели дело, от меня и ожидали выполнения правительственной части сделки. Это никогда не было выполнено. И то, что администрация перевела все поселение на производство хлопка после войны, стало причиной моего ухода в отставку из Министерства сельского хозяйства. Конечно, можно говорить о долгой истории обещаний африканцам, которые нарушались правительством»[3080].

Указания государства могли бы быть более терпимыми, если бы не имели такого непостоянного характера. Они не только менялись, но и ставили в тупик. Во время войны на африканцев давили, чтобы они использовали каждый клочок земли, причем так интенсивно, как только возможно. Их заставляли отказаться от оставления земли под паром, игнорировали опасности эрозии или истощения почвы. В конце войны толстый маленький губернатор сэр Филипп Митчелл предупредил: «Местные ресурсы, если честно, просто уходят ко всем чертям»[3081].

Поэтому он одобрил программу повышения плодородности почвы и предупреждения «на самом деле шокирующей трагедии»[3082]. Эта программа включала огромное количество трудной, неоплачиваемой работы, которая навязывалась белыми людьми и по большей части выполнялась чернокожими женщинами. Землю террасировали, мульчировали и пытались сохранить другими способами. Ограничили подготовку почвы к посевам и запретили культивацию таких прибыльных культур, как кофе, чай, сизаль и пиретрум в африканских заповедниках, а также сократили поголовье скота. Обязательное требование было завуалировано, как забота о благополучии. Тем временем европейцы, количество которых значительно выросло после еще одного, послевоенного притока солдат-поселенцев, увеличили скорость выселения с собственных ферм. Между 1946 и 1952 гг. сто тысяч скваттеров лишились скота без компенсации (в виде оправдания говорилось, что его перемещение будет способствовать распространению болезней). Они были насильственно «репатриированы»[3083] на так называемые «родные земли», которые лишь немногие из них когда-либо видели. Здесь эти люди оказались дополнительным грузом на земле.

Такая противоречивая и репрессивная политика посеяла зерна революции, в особенности среди наиболее бедных кикуйю. Требования «земли и свободы» сопровождались более яростными церемониями, на которых давались клятвы. Целью было объединенное сопротивление тому, что виделось как белая тирания. Одна женщина сказала: «Я дала клятву, чтобы моих детей не поработали так, как меня»[3084].

Покорение и подчинение африканцев было столь же очевидно и в городских джунглях — например, в Найроби. Это особенно ощутили 97 000 африканских военнослужащих, которые вернулись с войны. За морем они сражались за свободу рядом с белыми солдатами, а дома столкнулись с репрессиями из-за черного цвета кожи. Расовые предрассудки были включены в законы. Например, если белый мужчина совершал половой акт с чернокожей женщиной, его не ждало наказание. Если же чернокожий мужчина занимался сексом с белой женщиной, его следовало вешать.

В отличие от Танганьики, подмандатной территории, где различные расы свободно общались, Кения наложила запреты по цвету кожи. Были разделены почты, больницы, школы, церкви, кинотеатры, железные дороги и туалеты. Африканцев и азиатов не пускали в гостиницы, бары, рестораны и ряд других мест, включая кабинки для голосования. Конечно, клубы «были строго для европейцев, причем не для всех европейцев»[3085]. Жокейский клуб даже отказал в просьбе одному губернатору сделать Ага-хана временным членом.

Найроби к 1950 г. стал процветающим городом с населением почти в 150 000 человек, но он являлся памятником развития «по расовым линиям»[3086]. Дом правительства сэра Герберга Бейкера на вершине горы представлял собой огромный особняк с дендрарием и большими винными погребами. Он выходил на роскошные западные пригороды с теннисными кортами и бассейнами на каждом углу. В квартале, где располагались различные учреждения, стояли бунгало с колонами и портиками среди георгинов и гладиолусов. Коммерческий центр, построенный примерно тогда же, был сделан из бетона и стекла.

Азиатские кварталы выглядели убогими в сравнении с европейскими. Восточный базар состоял из ветхих и засиженных мухами лавок. Там пахло потом, дымом, навозом, дешевой рыбой и всякими отбросами. Более того, места проживания африканцев оказались самыми шумными из тех, которые Марджери Перхам назвала «тропическими Ист-Эндами»[3087].

Во время визита в Найроби в 1950 г. Феннер Брокви вызвал негодование поселенцев, разместившись у африканцев. Он сообщил министру по делам колоний о четком разделении участков между тремя расами. «Меня везли по жилому району Мутайга — долине, по обеим сторонам которой растут деревья. Среди них можно увидеть вызывающие очарование глубокие спуски к петляющей реке. Там стоят красивые дома, в окружении больших садов, где ярко цветут цветы… Ни одному африканцу не позволено иметь дом среди красот Мутайги. На следующий день я отправился в жилые кварталы Найроби, которые отданы африканцам… Деревьев там нет, земля голая и плоская, покрыта грубой коричневой травой. Посещая эту унылую местность, я смог понять горечь африканцев, которые сопровождали меня. И, показывая на покрытые лесом возвышенности, где живут европейцы, они спрашивали, почему их обрекли на жизнь среди этой пустоши…»[3088]