Читать онлайн «Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997». Страница 197

Такое заявление едва ли преувеличено. Между 1945 и 1947 гг. количество людей, поступивших на колониальную службу, равнялось числу чиновников, которых ранее нанимали за одиннадцать лет. В последующем десятилетии прирост увеличился на 50 процентов. Нельзя отрицать обиду африканцев на приток европейцев, настроенных на введение террасирования для противодействия эрозии, прививок скоту и современных методов культивации. О подготовке таких администраторов писал сэр Ральф Ферс. Он размышлял: «Не слишком ли точно Министерство по делам колоний следует римской модели?» Возможно, оно слишком сильно сосредоточилось на достижении материального процветания, ему следовало бы найти место для «греческого духа». Он предлагал обучать новобранцев «в большей мере художественному и духовному прошлому людей, среди которых они будут жить»[2991].

Это был толчок. Более того, обучение не отражало суровых требований послевоенного мира. Социализм, как и цезаризм, поднимал силу государства для очень практичных целей.

Когда государство оказывалось иностранным, его вторжение должно было оскорблять еще больше. Особенно провокационный случай произошел в 1945 г., когда колониальные власти передали нигерийские полезные ископаемые и общие земли британской короне путем «оскорбительных указов»[2992], как выразился Зик. Они предназначались для достижения некой формы защитной национализации. Но чем больше говорилось, что эти меры предпринимаются для блага нигерийцев, тем больше нигерийцы протестовали. Они опасались британцев, несущих дары. А вдобавок ненавидели их за извлечение прибыли. На самом деле, извлечение выгоды (жатва) становилось следствием и неизбежным итогом имперского посева.

Столкнувшись с собственным финансовым кризисом, правительство Эттли соответствовало правительству Черчилля в эксплуатации зарубежных зависимых территорий, которые держали всвоей «экономической клетке»[2993]. Оно дешево покупало колониальные товары и удерживало зарабатываемые доллары, размещая нигерийские деньги в Лондоне на вкладах с очень низкими процентными ставками. Африканцы сделали вклад в войну — «принудительный заем»[2994]. Теперь же они помогали Великобритании финансировать план социального благополучия мирного времени Бевериджа.

Зик объявил, что его соотечественникам такой план требуется в большей степени, чем британцам.

Да, Британия выделила своим колониям примерно 40 миллионов фунтов стерлингов в период между 1946 и 1951 гг. Но это скорее были инвестиции, а не благотворительность. Наличные предназначались для развития поставок сырья — хлопка, какао, кофе, пальмового масла и арахиса. Они использовались для внутреннего рынка и как товары, за которые можно получить доллары. Финансы шли и для стимулирования заказов на производимые в Британии товары — цемент, сталь, машины, железнодорожное оборудование и другие товары того же рода.

Более того, пока лейбористы находились у власти, колониальные стерлинговые балансы в Лондоне значительно выросли и составили свыше миллиарда фунтов стерлингов. Великобритания получила примерно 140 миллионов фунтов стерлингов с зарубежных территорий. Тем не менее, как заметил один британский чиновник, экономические беды Нигерии едва ли имели значение на фоне ее политического недовольства.

Имела значение «не бедность, а страсть, ярость из-за колониальных отношений»[2995]. Образованные нигерийцы восстали против унизительного состояния образования. Они призывали к самосознанию черного населения, восхваляли «африканскую личность»[2996], вспоминали славное прошлое. Те, кто «строил пирамиды, сражался с батальонами Цезаря и доминировал на Пиренеях», знали, что могут «снова стать великими и больше не быть рабами»[2997]. Как говорил Зик, они больше не в состоянии жить полноценной жизнью без свободы. Поэтому нигерийцы объединили свое горящее негодование против чужеземного правления.

Конечно, они были далеки от объединения, что прекрасно знало Министерство по делам колоний. Но оно хотело успокоить Национальный совет Нигерии и Камеруна, осторожно продвигаясь вперед к независимости.

Однако режим в Лагосе изменился. Зик был в весьма неплохих отношениях с Бурдильоном, играл в теннис в Доме правительства и называл губернатора дальновидным государственным деятелем. Когда жена Бурдильона спросила, почему газеты Зика все же атакуют ее мужа, Зик лаконично ответил: «Политика, ма»[2998]. (Это не сокращение от «мадам», а уважительное обращение к женщине, слово которой окончательно, принятое у народности эфик).

Преемник Бурдильона, сэр Артур Ричарде, был менее приветлив и любезен. Он оказался более консервативен. Его целью являлось не примирение, а доминирование над Национальным советом Нигерии и Камеруна. Более того, его начальники в Уайт-холле мучили этого чиновника требованиями придумать новую конституцию, которая соответствовала бы конституции Бернса для Золотого Берега. По общему признанию, его задача получалась более трудной. Ведь Ричардсу требовалось уравновешивать национальное единство против большего регионального разнообразия, а также предоставить нигерийцам большее право голоса в правительстве. Но он ввел свой план со многими недостатками после очень малого количества консультаций с другими. Это вызвало критику даже ушедшего в отставку Бурдильона, вдохновило на едкую и злобную кампанию в прессе Зика.

Ричарде запретил две из его газет и высмеивал заявление о том, что британцы планируют убить Зика. Губернатор сказал, что Зику «нечего бояться, кроме темных теней его собственного воображения»[2999]. Лондонская «Тайме» отмахнулась от намека, как еще одного истеричного рекламного трюка для привлечения внимания общественности. Она заявила, что хотя Зик представляет себя оратором, выступающим за подвергающуюся эксплуатации Африку, он «антиимпериалист, временами — антибританец и антибелый»[3000].

Но Зик вернул политику к жизни во время первого предвыборного турне, когда-либо совершенного нигерийцем. Он путешествовал поездом, автомобилем, грузовиком и на лошади, выступал у огороженных бараков для рабочих, в школах, кинотеатрах, церквях, под аккомпанемент флейты, коровьего рожка и медных духовых оркестров. Этот лидер был умен, хорошо выражал свои мысли, слыл вежливым, культурным, выдержанным, хотя, в конечном счете, непостижимым. Он пробуждал, оживлял и стимулировал своих соотечественников.

Национальный Совет Нигерии и Камеруна рос с «электрической скоростью»[3001]. Более воинственные молодые последователи Зика стали призывать к революции, несомненно учитывая его напоминание о том, что дерево свободы поливают кровью тиранов[3002]. Межрегиональное напряжение росло, волнения наблюдались даже на священном севере. Тем временем конституция Ричардса, подтвержденная после дебатов в Вестминстере, которые длились всего двадцать девять минут, умирала при родах. Ничто не могло ее спасти, даже крупные вливания британской наличности для строительства школ, больниц, резервуаров и других объектов социально-культурного и бытового обслуживания.

Ричарде, как и Берне в колонии Золотой Берег, не смог ответить на стремления образованных африканцев. В 1948 г. его сменил менее старомодный губернатор сэр Джон Макферсон. «Нигериан Истерн Мейл» приветствовала его, как «предвестника новой политической эры». Его приход был знаком того, что Министерство по делам колоний «восстало против старых обычаев леопардов и волков — сильных, пожирающих слабых»[3003].

На самом деле опасность состояла в том, что сильные нигерийцы сожрут более слабых. Это могло произойти через появление образованной олигархии или региональной тирании. Вероятно, одно могло смешаться с другим или прийти к компромиссу. Министерство по делам колоний все еще уважало принцип Лугарда о том, что власть не должна попасть в руки меньшинства из «европеизированных местных жителей»[3004]. Но они-то и наиболее громко требовали ее, и были лучше всего подготовлены для ее применения. Поскольку «миссионерские мальчики» сегодняшнего дня будут государственными деятелями завтра, британские власти думали, что их следует готовить к этой роли. Между 1947 и 1951 гг. количество нигерийцев на высоких постах увеличилось с 182 до 628. Однако почти все новые чиновники были или йоруба, или ибо, которые казались готовыми занять место британских администраторов на севере. Один из этих администраторов говорил за многих, осуждая перспективу «передачи наших милых, ленивых северян на милость южных «обезьян в штанах» через несколько лет»[3005].