Читать онлайн «Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997». Страница 194

Инаугурация прошла 19 сентября 1954 г. Примерно сорок тысяч человек собралось в парке Принца Уэльского в роскошном саду Кумаси, где приятную тень создавали деревья окуме. Люди били в барабаны, стреляли из мушкетов и выкрикивали воинские кличи. Флаг ашанти (зеленый — символизировал леса, золотой — природные богатства, черный — троны) был украшен бобом какао и дикобразом — эмблемой военной машины страны. Иголками дикобраза готовы были стать молодые люди, жаждущие пролить кровь Народной партии конвента. Они были легкомысленны и одновременно агрессивны, жевали орехи кола, а не плоды бетельной пальмы. Эти африканцы любили одеваться в «киношную версию костюмов американских ковбоев, черный сатин с белой окантовкой, носили черные техасские сапоги на высоких каблуках, с яркими заклепками, которые формировали буквы «N LM» и слова «Король Сила»[2949]. [«NLM» — аббревиатура от «Народно-освободительное движение». — Прим. перев.}

Новые воины ашанти расстреливали оппонентов, жгли их машины и взрывали их дома, чем раздули серьезный гражданский конфликт. Они даже бросали камни в губернатора, на которого справедливо смотрели, как на союзника Нкрумы. Это случилось, когда он прибыл в Кумаси. Но в начале они, судя по всему, держали плакат со словами: «Мы ничего не имеем против королевы, пусть ее благословит Господь»[2950]. Возможно, Арден-Кларк приукрасил этот рассказ ради своей монархини, потому что относился к британскому трону с таким же почтением, как ашанти — к Золотому Трону. Нкрума определенно не воспринял беспорядки всерьез, хотя они больше походили на национальное восстание, а не на волнения племен или партийную борьбу. Его газеты отмахивались от насилия, называя его чикагским гангстерством, ругали лидеров Национально-освободительного движения — феодальных реакционеров и инфантильных какао-политиков. Сам «Осагье-фо» призвал молодых людей сделать Золотой Берег раем: «Чтобы, когда святой Петр откроет жемчужные врата, мы сидели в раю и смотрели, как наши дети летают на своих самолетах и командуют собственными армиями»[2951].

В отличие от него министр по делам колоний Алан Леннокс-Бойд был обеспокоен кампанией Национально-освободительного движения и внимательно отнесся к его требованию федеральной конституции, которая остановит рост автократии Нкрумы. Леннокс-Бойд всю жизнь относился к «тори» правого крыла. Представитель левого крыла Майкл Фут говорил о нем, как о «младшем бесенке, который так никогда и не вырос — этакий Питер Пэн из "Лиги подснежника"»[2952]. [Питер Пэн — герой пьесы Джеймса Барри, «вечный ребенок»; «Лига подснежника» — консервативный союз, основанный в 1883 г. в честь Дизраэли. — Прим. перев.]

Леннокс-Бойд инстинктивно склонялся к откладыванию отступления империи. Несмотря на склонность поддерживать губернатора, он выбрал традиционную мудрость Уайт-холла: мол, Золотой Берег не более готов к независимости, чем его дочь-подросток готова получить вошедший в поговорку ключ от дома[2953]. Поэтому он воспринял проблемы ашанти, как возможность настоять на еще одних выборах в 1956 г.

Нкрума, который искал компромисс с непреклонным и непримиримым Национально-освободительным движением, гневно подчинился. Он опасался результата. Но Национально-освободительное движение не могло распространить свое влияние значительно дальше региона ашанти. И даже там Народная партия конвента показала поразительно хорошие результаты, завоевав в целом 71 из 104 мест в Законодательном собрании. Леннокс-Бойду пришлось принять рекомендации Арден-Кларка о том, что ему следует назначить дату окончания британского правления. Иначе придется столкнуться с бойней.

Министру по делам колоний удалось достигнуть слабой степени региональной автономии, и это должно было удовлетворить народ ашанти, который ожидал от него спасения от Нкрумы. Во время визита в Кумаси министр испытывал смешанное чувство гордости и позора. Там его встретили 100 000 печальных людей. Леннокс-Бойд прочитал их плакаты. Люди просили: «Британцы, не уходите!» Они говорили: «Мы не хотим независимости»[2954].

В полночь 5 марта 1957 г. они получили независимость. На празднованиях лидировала Аккра. Арден-Кларк сказал: благодаря роскоши декораций и появлению принцессы Александры, город приобрел «магические качества волшебной сказки»[2955]. Среди присутствующих иностранных высокопоставленных лиц были два американца очень разных убеждений — Мартин Лютер Кинг-младший и вице-президент Ричард М. Никсон. Личным гостем Нкрумы стал Кинг, который выступил с убедительной речью, осуждая расовое насилие на юге США. Эхом повторяя эйфорию хозяев, пригласивших его в Гану, Никсон похлопал одного человека по плечу и спросил, как он себя чувствует на свободе. «Я не знаю, сэр, — прозвучал знаменитый ответ. — Я из Алабамы»[2956].

Золотой Берег получил свободу, поскольку сильный лидер возглавлял партию, которая, очевидно, выражала национальную волю. Но, придя к власти, Нкрума полностью использовал свободу, которая (как он часто говорил) происходила из независимости — свободу совершать ошибки. Он быстро отказался от демократических практик и подорвал гражданские свободы, провел репрессивные меры, давил оппозицию, контролировал прессу и радио, подрывал правление закона. В конце концов, лидер превратил Гану в коррумпированную деспотию. При этом страна дошла до грани банкротства, как писал генерал Спирс: «В основном, это произошло из-за неоправданных экстравагантностей и программы повышения личного престижа, которые проводил доктор Нкрума»[2957].

Это справедливое замечание. Как отмечали жители Ганы, мегаломания Осагьефо росла по мере того, как уменьшалась его харизма. Он основал свою собственную идеологию — нкрумаизм. Его статуя стояла перед парламентом, а имя светилось неоновым светом. Его профиль украшал марки и банкноты. На монетах красовалась голова Нкрумы в ореоле из надписи на латыни: «Kwame Nkrumah, civitatis Ghaniensis conditor» («Квама Нкрума, основатель государства Гана».

Вскоре другие самопровозглашенные основатели новых африканских государств начали соответствовать Нкруме в диктаторстве или даже превзошли его, обеспечив Спирса и иже с ним ретроспективным доказательством в защиту имперского правления. Но, если вспомнить работорговлю и апартеид, это правление всегда было авторитарным, а часто — жестоким. При бельгийском короле Леопольде, если процитировать худший пример, Конго потеряло, вероятно, десять миллионов человек — половину населения. Это превзошло все, совершенное Жозефом Мобуту — так называемым «заирским Калигулой»[2958]. Более того, строители империи прорезали искусственные границы на поверхности континента, уже страдающего от засухи, голода, изоляции, необразованности, бедности и болезней. Они навязали геометрические схемы белых аморфным пейзажам черных, проведя границы, которые разрезали племенные сообщества, этнические союзы и лингвистические единства.

Вводя чужеземную власть, религию, образование и торговлю, белые подрывали старые культурные и социальные структуры. Конечно, африканцы не стали беспомощными пленниками своего колониального прошлого, они оказались хозяевами своей собственной судьбы. Но к середине XX века их государства были готовы к внутренней борьбе. После того, как прекратился европейский контроль, они колебались между анархией и тиранией, редко находя демократическое равновесие. Даже в Гане район ашанти и северные территории агитировали за отделение, народ эве хотел собственную родину, другие группы вроде иммигрантов-мусульман (зонго) сопротивлялись интеграции.

Другие страны, тоже созданные имперскими державами, оказались гораздо менее компактами и гораздо сильнее разделенными. Там отсутствовали многие дополнительные преимущества Ганы. Но Золотой Берег таким быстрым шагом двинулся к независимости, что Британия была вынуждена сдерживать темпы в других регионах на континенте. 

* * *

Западная Африка, свободная от белых поселенцев, двигалась вперед быстрее. В течение трех лет Нигерия последовала по стопам Ганы, хотя представляла собой чуть больше, чем географический термин. Самая большая страна в тропической Африке обладала истинным внутренним единством. Как Галлия (или Гана) она была разделена на три части. Тридцать миллионов граждан, которые к началу 1950-х гг. составляли треть оставшихся подданных империи, были неравно разделены в три главные группы. На огромной холмистой равнине мусульманского севера жили пасторальные фулани. Это были захватчики из Сахары, которые теперь перемешались с покоренными хауса. Они отличались бронзовой кожей и орлиными носами. В болотах и лесах на юго-востоке, где муха цеце убивала скот и лошадей, жили ибо, разделенные на бесчисленные деревенские общины. Наконец на юго-западе были владения йоруба, где города вроде Ибадана, Иво и Бенина являлись свидетелями былой мощи королевств, уничтоженных столкновениями с жаждавшей рабов Европой.