Читать онлайн «Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997». Страница 189

Раек «не мог поверить, что бесплатный аспирин и вставные зубы гораздо важнее, чем роль Британии в мире». Он осуждал ее отступление в изоляционизм «маленькой Англии» и настаивал: «Ради Бога, будьте Великобританией». По иронии судьбы, именно США, которые когда-то отвергали и осуждали Британскую империю, официально рассматривали ее происходящее сокращение, как катастрофическую потерю для человеческого общества[2876].

Госсекретарь опасался, что США придется взять на себя стоимость принятия роли мирового полицейского, поскольку для Британии окажется невозможным эффективно играть свою роль с европейской базы.

Он был прав. Власть Великобритании исчезла с ее орлами. Однако Америка давно считала процесс неизбежным и быстро смирились с тем, что ей нужно заполнить вакуум. Линдон Джонсон даже музыкально посмеялся над Гарольдом Уилсоном, проследив, чтобы его гостю-попрошайке спели серенаду «Приятель, а ты можешь поделиться десятицентовой монетой?» Но Уилсон был счастлив, что единственным упоминанием об отступлении Британии с территории к востоку от Суэца во время его визита в Белый дом в феврале 1968 г., стало исполнение баритоном Робертом Мерриллом «Дороги на Мандалей» после обеда.

Британцы предвидели беспорядки в Азии после Второй Мировой войны, но с оптимизмом смотрели на стабильность своих владений в Африке. На самом деле они видели в самих себе в Африке отличительные и характерные черты нового раджа, рассчитывали на ось Вольта — Нил — Лимпопо. Это будет еще одна казарма в чужеземном море, огромная тропическая плантация, бездонная яма природных богатств. В конце концов, Африка обеспечила миллион человек для сражений для стороне союзников. Многие из них записались в армию из таких отдаленных областей, что «поражение смотрели на легковые автомобили и грузовики»[2877].

Компенсируя потери, вызванные японскими завоеваниями, семнадцать африканских зависимых территорий Британии поставляли материальные средства для ведения войны. Они в огромных количествах отправляли в метрополию хлопок, сизаль, чай, какао, пальмовое масло, бокситы, олово, медь, резину и многое другое. Более того, колониальные власти смогли получить невероятное количество рабочих рук. Часто использовался принудительный труд. Наибольшую печальную известность получили карьеры на плато Джое в северной Нигерии, где добыча олова велась открытым способом. Там к 200 000 крестьян относились, как к крепостным. Такая эксплуатация основывалась на продолжающемся предположении, что африканцы — это одна из самых примитивных рас империи, возможно, даже «не достигший человеческого уровня вид»[2878]. Как таковые, они станут подчиняться своим хозяевам с собачьей преданностью.

Раздумывая относительно своего следующего поста губернатора колонии, сэр Рональд Сторрс писал в 1930 г.: «Более 26 лет службы среди древней, часто враждебной, всегда коррумпированной, но всегда интересной цивилизации Ближнего и Среднего Востока совершенно не подготовили меня к собачьей верности преданных чернокожих»[2879].

Между двумя мировыми войнами даже вполне просвещенный районный комиссар вроде Чарльза Арден-Кларка ожидал униженного и смиренного подчинения от нигерийских «дикарей», для которых он был «чем-то типа судьи, императора и Папы в одном лице». Он писал: «Любой местный житель, если вы его встречаете, сбрасывает сандалии, если они на нем обуты, сходит с пути, садится на корточки и касается земли правой рукой или обеими руками. При этом он бормочет: «О, лев!» Если он испытывает к вам очень большое уважение, он говорит: «О, король-лев всего мира!» Иногда мы проезжали через деревенскую рыночную площадь. Все тут же опускались на землю и общий громкий вздох поднимался к небу»[2880].

Такое коленопреклонение было понятно ввиду склонности Арден-Кларка к наведению порядка путем кнута, факела и петли. Как он сам признавал, они усиливали мнение англичан о собственной важности в плане созидания. Ведь в Лондоне обычно думали, что африканцы являются настолько отсталыми, что должно пройти много поколений[2881] или веков[2882], даже бесконечное количество времени[2883], после чего аборигены смогут сами собой управлять. Герберт Моррисон говорил: предоставление им самоуправления будет подобно выдаче десятилетнему ребенку «ключа от входной двери, банковского счета и ружья»[2884].

С другой стороны, было ясно даже на расстоянии, что Вторая Мировая война расшевелила Африку даже больше, чем первая. Да, к югу от Сахары почти не велось боев. Но одна кампания фактически сигнализировала об изменении колониального прилива сразу же после того, как он стал наиболее полноводным. Когда итальянцы капитулировали в Эфиопии в 1941 г., император Хайле Селассие был восстановлен на троне, хотя и с британским поводком. В других местах влияние войны получилось менее прямым, но более глубоким. Атлантическая Хартия вдохновила образованную элиту от гор Атлас до Дракенсберга. Разговоры о независимости Индии стимулировали и возбуждали африканских националистов. Война расширила горизонты, развивала мастерство, усилила уверенность многих, кто в ней участвовал. Тот факт, что «цивилизованные» европейцы убивали друг друга (а их убивали азиаты), помог разбить «разрушающееся здание белого превосходства»[2885]. О превосходстве не думали и многие европейские и американские солдаты из рабочего класса, которые работали руками и общались с африканцами в танцевальных залах, барах и борделях.

Прибывающие войска инструктировали следующим образом: «Во всех контактах с местными жителями пусть вашей первой мыслью будет идея о сохранении собственного достоинства. Местные привыкли иметь дело с очень малым количеством белых людей, а те, с кем они встречаются, занимают важные посты, дающие власть. На британцев смотрят, как на образец во всем. Поэтому нужно держать очень высокий уровень. Не опускайте планку до ненужной фамильярностью»[2886].

Власти тоже способствовали верности африканцев, хотя их усилия иногда срабатывали бумерангом. На одном плакате изображались чернокожие солдаты в модной форме цвета хаки, но у них были оскорбительно «ярко-красные губы, как у негритянского музыканта на Брайтон-бич»[2887]. Еще на одном плакате противопоставлялись молодой человек с ружьем из полка Муссолини и веселые британские бойскауты в потрепанной одежке. Африканцы восхищались первым, как могли предположить читатели «Черной беды» Ивлина Во, в которой в сатирической форме представлена подобная пропагандистская кампания.

Взгляд африканцев на мир изменила экономическая революция, начавшаяся из-за мирового конфликта. Бизнес процветал. Появлялись новые фабрики для заполнения пробелов импорта (например, производящие пиво и сигареты) и обработки сырья — хлопка, рыбы и пальмового масла. Города заполнялись рабочими, которые трудились по найму за зарплату и были склонны к радикальным идеям.

Однако государственный контроль вызывал серьезное недовольство. Многих африканцев систематически эксплуатировали из-за их политического бессилия. Инфляция поднимала стоимость импортируемых товаров, а цена на экспорт была фиксированной, чтобы позволить колониальным администрациям продавать товары с прибылью на мировом рынке, помогая Британии оплатить войну и поддержать фунт стерлингов. В Аккре, Лагосе, Найроби и Солсбери интеллектуалы мечтали об африканском Возрождении[2888].

Хотя Министерство по делам колоний надеялось, что Африка может стать третьей империей Великобритании (большей, чем Америка или Индия), его волновало пробуждение колосса. Уже в 1942 г. Министерство признавало: послевоенная изможденная маленькая Британия не может найти новый подход к африканским владениям. «Концепции империи XIX столетия умерли. Высвобожденные войной силы собираются с большой скоростью… Население в Африке все еще ищет более широкого контроля над собственными делами. Чтобы преодолеть эту опасность, потребуется умелое государственное руководство. Иначе мы потеряем Африку, как потеряли Америку в XVIII веке»[2889].

Прогрессивные официальные лица начали в меньшей степени думать в терминах опекунства с устаревшими понятиями, а в большей мере — о партнерстве с африканцами. Они нацелились заменить систему непрямого управления Лагарда через вождей племен формой местной демократии. Через какое-то время ожила идея о том, что империя — это самоликвидирующаяся сущность. Утверждалось, что деколонизация является «кульминацией эволюционного процесса, который можно проследить к концу XVIII столетия»[2890].