Читать онлайн «Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997». Страница 172

Неудивительно, что Давид Бен-Гурион, социалист-сионист, который стал первым премьер-министром Израиля, объявил: «Мандат не является нашей библией. Скорее уж, Библия является нашим мандатом»[2614]. Не вызывает удивления и то, что евреи смотрели на арабов, как Моисей на хананеев — как просто на инструменты в плане Господа для детей Израилевых.

Арабы интерпретировали эту мессианскую программу, как вызов своей вере, на который можно ответить только упорным сопротивлением — возможно, джихадом. Они были убеждены, что евреи намерены единолично завладеть Святой Землей. Избранный народ мог войти в свое библейское наследие только за счет притязаний мусульман. Поэтому звезда Давида должна победить и полумесяц, и крест.

Так, думали арабы, поток еврейских иммигрантов заставит переселиться местное крестьянство, вынужденное покинуть свои владения.

Хотя право арабов на землю представлялось юридически туманным, это были притязания реального мира, а не следующего. Они основывались на долгой оккупации и глубокой привязанности. Если процитировать их самого способного защитника, христианина Джорджа Энтони, «нет места для второй нации в стране, которая уже населена».

Лига Наций не имела права класть груз облегчения бед еврейской диаспоры на арабскую Палестину. «Ни один моральный кодекс не может оправдать преследование одного народа в попытке облегчить преследование другого»[2615].

В 1918 г. евреи составляли 8 процентов населения. Арабы заявляли, что Палестина «ни в коем случае не соглашается на то, чтобы ее горы превратились в вулканы, изрыгающие огонь, а воды Иордана превратились в кровь»[2616]. Любая попытка значительно увеличить еврейскую иммиграцию приведет к «непредсказуемой катастрофе и потере арабских, еврейских и британских жизней»[2617].

Первый британский верховный комиссар сэр Герберт Сэмюэль вскоре обнаружил: его соотечественники полностью недооценили степень арабского противостояния еврейскому присутствию. Как он писал, «это сравнимо с раздражающим эффектом инородного тела в живом организме»[2618].

Сионизм разжег арабский национализм. Он угрожал «воспроизвести в Палестине»[2619], как отмечали другие, условия Ирландии: «Два народа живут в маленькой стране и чертовски ненавидят друг друга»[2620]. Евреи из Европы часто относились к «местным» с европейской надменностью и высокомерием, быстро переняв отношение поселенцев.

Однако новое сионистское управление отличалось от старого колониального порядка. Если предполагалось, что британская оккупации Палестины будет временной, еврейская экспроприация обещала стать постоянной. Сэмюэль делал все возможное, чтобы примирить непримиримые сообщества. Он был либералом, учился в Оксфорде и считал, что жизнь— это «один выпускник Бейллиола за другим»[2621]. Этот человек был благородным и великодушным до наивности. Более того, он с утонченным отвращением относился к автократии и не хотел управлять страной, «где льется лицензированное молоко и зарегистрированный мед».

Но арабы могли видеть в нем только еврея-сиониста, чьи аккуратно подстриженные черные усы «распространяли вокруг себя некую милитаристскую энергию, непоколебимость и холодность»[2622].

В 1921 г. арабы разбили его смягчающую политику мятежами и беспорядками. После этого Сэмюэль ограничил иммиграцию и начал первую из серии британских попыток разбавить Декларацию Бальфура (стараясь не предавать тех, кто выступал за нее). По словам одного британского офицера, тоже еврея, их целью было «удерживать равновесие так, чтобы не оскорбить мусульманское мнение, которое поставит под угрозу всю империю, а также еврейское мнение, что вызовет трудности по всему миру»[2623]. Евреи пришли в ярость оттого, что посчитали предательством и вероломством верховного комиссара. Они стали звать Самюэля «Иудой».

Действительно, большинство британских солдат и чиновников сочувствовали тем, кого считали жертвами несправедливости или обделенными. Предполагалось, что армия нейтральна, как говорил ее командующий на Ближнем Востоке генерал Конгрев. Но арабы были «жертвами несправедливой политики, навязанной им британским правительством»[2624]. Военная точка зрения суммировалась в куплете, который войска хором распевали в Иерусалиме:

Они продали Землю Святую Сионистскому комитету.

Гражданские лица старшего возраста эхом вторили чувствам, если не куплету, отмечая: «Древним обитателям этой земли придется уступить сионистам, которых поддерживают финансовые концерны»[2625].

Что находилось за этими мнениями? Просионистский полковник Мейнерцхаген обвинил других офицеров в «гербафобии»[2626]. Несомненно, что многие в большей или меньшей степени были антисемитами, включая самого Мейнерцхагена. Г.К. Честертон резюмировал это отвращение атакой на ортодоксальных евреев в подбитых мехом шляпах и «великолепных, но грязных одеждах бронзового или пурпурного цвета». Их пейсы побудили его говорить о Иерусалиме, как о «рае для парикмахеров»[2627].

Но если католики были британцами, то британцы оказались католиками в своих предрассудках. Палестинские арабы, особенно, горожане, гневно осуждаемые как левантские осколки Оттоманской империи, тоже подвергались дискриминации. Расистские администраторы оскорбляли людей: «Надоедливое стадо «черных» и евреев»[2628].

По словам Лео Эмери, второсортный чиновник оскорблял больше всего — по расовым, религиозным или этническим соображениям. Это «клерк с телеграфа, который стоит, вперив руки в боки, в дверях клуба «Мальта», чтобы показать, что он — английский белый джентльмен с правом входа»[2629]. Однако в глазах властей наименьшее предпочтение отдавалось евреям-иммигрантам. Они были «аборигенами-прислужниками», «миссионерскими мальчиками» Святой Земли. Большинство евреев были грамотными и привыкли к городскому образу жизни, только примерно 10 процентов работали в кибуцах. Многие обладали практичными или профессиональными навыками, говорили на двух или более языках, носили западную одежду и ценили европейскую культуру.

Образование делало евреев нежелающими подчиняться колониальной дисциплине. Это было основное обвинение, выдвинутое лордом Нортклиффом против беженцев, которые испытывали омерзение к крепостной зависимости гетто. Очевидно, «у него была навязчивая идея, его преследовал кошмар, в котором он видел кривые пальцы, сжимающие ятаганы в защите Святой Земли»[2630]. Нортклифф осуждал «слишком большую предприимчивость и напористость сионистов»[2631].

В отличие от них арабы были приучены к гнету, притеснениям и тирании, этот народ не испорчен цивилизацией. «Когда араб грязный, он живописен, — сказала жена одного британского чиновника. — А когда еврей грязен, он мерзок»[2632]. В своих 850 деревнях арабы вели образ жизни, свято чтимый веками. Хотя они поклонялись Аллаху, а не Иегове, их образ жизни навеивал в сознании яркие сцены из Ветхого Завета. Патриархальная форма существования привлекала воображение и нравилась романтичным и религиозным британцам. Таковой же оказалась и живая картина восточной жизни, представленная в Старом Городе Иерусалима. То был лабиринт мелового цвета, пахнущий навозом и дымом от горящего дерева. Стоял шум, в котором смешивались крики петухов, лай собак, рев ослов. Этот шум соревновался с криками торговцев и муэдзинов. Бедуины в бурнусах и плащах из верблюжьих шкур, феллахи в тюрбанах, плащах из овечьей шкуры и бело-голубых полосатых галлабиях в огромных количествах появлялись из узких переулков, крытых переходов и крутых спусков. Везде можно было пройти только узкой колонной. Люди шли плечом к плечу с курдами-носильщиками, которые несли огромные мешки, с господами в малиновых фесках и дервишами в высоких шляпах цилиндрической формы. Дамы в черных муслиновых вуалях и больших белых покрывалах покупали огурцы у сельских женщин в бархатных жакетах и плащах. У крестьянок на подбородках и губах выделялись татуировки, на них звенело много серебряных украшений. Маленькие арабские мальчики с корзинами, прикрепленными ремнями к плечам, бегали между лавками, полными шелка, и киосками, где горами лежали специи. Купцы в файсальехах (коричневых фуражках) вели торговлю среди лоточников, развозивших свои товары на тележках, нищих, любителей засахаренных фруктов, курящих кальян и «продавцов кофе, которые позвякивали медными блюдцами»[2633].

Это был мир сказок Шехерезады. Но британцы предвидели его разрушение и еврейское воскрешение. Если сионисты заново отстроят стены Иерусалима, то они охватят и руины того, что все еще было «городом сарацинов»[2634].