Читать онлайн «Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997». Страница 165

Британские археологи много сделали, чтобы отрыть эти мертвые свидетельства исчезнувшей цивилизации. Они исследовали и другие производящие впечатление достопримечательности — например, дворец-крепость на гнейсе в Сигирийе и болотистую метрополию Поланнарува, где ванна князя наполнялась из пастей каменных крокодилов. Некоторые из самых лучших артефактов сохранены в Музее Коломбо, созданном на итальянский манер и открытом губернатором сэром Уильямом Грегори в 1872 г. (По приказу губернатора Фиджи он послужил моделью для нового Дома правительства в Суве).

Культурные реликвии возбуждали политические устремления. Старый патриот Поннамбалам Аруначалам написал в дневнике в 1903 г.: «Много думал о печальном положении нашей страны и о том, как славно было бы для Цейлона посоперничать с другими и превзойти свое великое прошлое»[2527]. Молодой лидер националистов и будущий премьер-министр С.У.Р.Д. Бандаранаике посетил разрушенные города Цейлона и сказал, что жители острова теперь напоминают животных в зоопарке, посаженных в клетки и не осознающих свое положение пленных. «Неправильно, — объявил он, — что порабощенная нация населяет то же место, что их предки населяли в силе и славе»[2528].

Важно то, что предки Бандаранаике были одними из самых известных союзников британцев. Сэр Эмерсон Теннент говорил о его верном деде, как о «благородном представителе местной расы». А отец С.У.Р.Д. Бандаранаике с гордостью повторял этот покровительственный панегирик. Это был сэр Соломон Бандаранаике — богатый патриций, который стал в большей степени англичанином, чем англичане. Он принял англиканскую веру, английскую манеру одеваться, с таким же энтузиазмом относился к лошадям и собакам, превосходил англичан в снобизме. Этот человек выразил симпатию представительнице своего клана, которая отказалась принимать Неру, потому что не ест с кули. И он соглашался с критиком, который сказал: «Колониальное общество Цейлона было мещанством в самом худшем варианте»[2529].

Сэр Соломон превзошел британцев в преданности их монархии. В его автобиографии, опубликованной в 1929 г., когда ему было шестьдесят семь лет, в мельчайших деталях рассказывается о знакомстве с особами королевской крови на протяжении жизни — обо всех отправленных приглашениях, всех банальностях, которыми обменивались, всех подаренных безделушках. Высшей точкой этой саги низкопоклонства и лести является рассказ о том, как Эдуард, принц Уэльский, подарил ему «красивую булавку для галстука»[2530]. Принц Уэльский выразил удовольствие оттого, что Бандаранаике еще носит запонки, которые его отец, король Георг V, подарил ему двадцать лет назад.

Сэр Соломон получил много других почестей и титулов. Как «маха мудальяр» («великий вождь»), он являлся стойким сторонником сменяющих друг друга губернаторов, полностью их поддерживая. Этот человек даже назвал сына в честь одного из них (Уэста Риджуэя, который стал крестным отцом мальчика) и часто посещал Куин-хауз — резиденцию с колоннами и верандой в старом голландском форте в Коломбо. Другие образованные цейлонцы понятно считали семью Бандаранаике (или Бандерлогов, как они сами иногда называли себя, выражая почтение Киплингу) «лакеями британцев и подхалимами губернаторского двора»[2531].

Но элита также выбирала путь сотрудничества, если и не раболепства и низкопоклонничества. Их дети учились в школах вроде Тринити-колледж в Канди, где учеников наказывали, если они не говорили по-английски. Как писал один из них, там учили «копировать манеры чужестранцев. Так древних британцев романизировали при Агриколе. Этот процесс они считали цивилизацией, когда на самом деле это — рабство»[2532].

Но вестернизированные цейлонцы получали и уроки свободы у таких учителей, как Локк, Берк и Милл. К 1910 г. они получили одну-единственную кроху демократии: один цейлонец был избран в Законодательный совет.

Через пять лет начались столкновения на религиозной и национальной почве в Канди и других регионах. Это было чем угодно, но не восстанием. Один районный судья отнесся к происходящему, как к шутке, и сказал: полиции следует просто выпороть бунтовщиков. Но губернатор сэр Роберт Чалмерс опасался истерии из-за заговора военного времени против империи, придуманного и спланированного «группой подлецов»[2533], получивших образование в Европе. Он не устоял под мощной «атакой изменщиков на государство». Поэтому, при автоматическом согласии сэра Соломона Бандаранаике, губернатор объявил военное положение.

Судя по последовавшему отчету, это привело к отправке отряда полицейских и «членов комитета бдительности для расправы с головорезами в манере, изображенной в кинофильмах и дешевых романах о Диком Западе»[2534]. Дюжины людей были застрелены, некоторые из них — хладнокровно, большинство — совершенно без вины. Перед одной казнью британский офицер объявил: «Вы, сингальцы, хотели бороться с маврами (то есть мусульманами), а затем — с нами. Теперь вы видите, что случилось. Этот человек будет застрелен через десять минут, а ваших жен отдадут маврам, чтобы они делали с ними все, что хотят»[2535].

Другие наказания включали порку, изгнание и коллективные штрафы. Сотни людей были брошены в тюрьмы, среди них — строитель независимости страны Дон Стивен Сенанаяке. Это царство террора[2536] вызвало среди сингальцев «широко распространившийся ужас, напряжение и чувство мучительной несправедливости, которое не забывается»[2537].

Преемник Чалмерса пытался восстановить моральную репутацию империи. Он признавал и верность местных жителей, и «официальную жестокость»[2538]. Удивительно, что в то время, когда пропаганда союзников распространяла мрачные и сенсационные рассказы о немецких зверствах, он сказал: «Часть действий была в стиле немецких варваров по жестокости и несправедливости»[2539]. Однако то, что могло привести к революции в Ирландии или перевороту в Индии, на Цейлоне закончилось призывами провести большее количество реформ.

В 1919 г. Ассоциации реформ, которые появились после репрессий, слились с новым Цейлонским национальным конгрессом. Национальный конгресс не предполагался в качестве копии националистической партии Индии. Он не был агрессивным и представлял собой не массовое движение, а проводник идей англоязычной элиты. Его президент призывал соотечественников «стать вначале британцами, а потом цейлонцами»[2540].

Цейлонский национальный конгресс также был безнадежно склонен к расколам, которые использовали губернаторы, проводившие политику «разделяй и властвуй»[2541]. Тамилы, бюргеры, кандийцы и городские рабочие организовали конкурирующие организации в 1920-е гг., а марксисты и сингальские шовинисты — в 1930-е гг.

Однако участники Цейлонского национального конгресса провели смелую и решительную кампанию за продвижение к независимости внутри империи. Они составляли обращения, представляли петиции, отправляли депутатов. Это вежливое давление дало дивиденды: губернаторы стали включать больше цейлонских представителей в свои советы. Но тогда они обнаружили, что трудно работать с личностями вроде Д.С. Сенанаяке, который сильно подорвал миф о европейском превосходстве. Поэтому система должна была снова измениться. В 1927 г. президент Конгресса объявил, что они достигли границ земли обетованной. В тот год британцы назначили комиссию для определения способов проведения дальнейших конституционных реформ, которую возглавлял лорд Доноугмор. В отличие от Комиссии Саймона в Индии, ее тепло приняли. И отчет был соответственно «революционным»[2542], причем в такой степени, что лорда Доноугмора сравнивали с лордом Даремом.

Это произошло не потому, что он рекомендовал форму двоевластия, в соответствии с которой губернатор будет править при помощи Государственного совета, где доминируют цейлонцы. Просто этот Совет должен был создаваться в результате всеобщих выборов. Сама Британия только что предоставила право на голосование всем взрослым, а в 1931 г. Цейлон стал первой азиатской и колониальной страной, где сделали то же самое.

Цейлонские плантаторы пришли в ужас. Один губернатор назвал их лидеров «Рип Ван Виклями», оторвавшимися от реальности, потому что они продолжали считать людей с коричневой кожей детьми, могли даже сломать зонтик местного чиновника, потому что «для местного неблагоразумно носить зонтик в присутствии европейца».

По иронии судьбы, Конгресс был не менее шокирован новым правом участия в голосовании, предложенным Доноугмором. Оно уводило демократию слишком далеко. Участники партии выступали против, поскольку считали, что самоуправление — это управление ими.