Читать онлайн «Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997». Страница 143

В мае Ганди арестовали.

Это привело к новому всплеску гражданского неповиновения — в форме прекращения работы и торговли, забастовок, бойкотов и пикетов. Иногда возбуждение выходило из-под контроля — например, в Бомбее, где какое-то время правила толпа. Но часто власти не встречали никакого сопротивления. Когда участники марша под руководством Сароджини Найду приблизились к солеварням в Дхарасане, расположенном в 150 милях к северу от Бомбея, то даже не подняли руки, чтобы защититься от ударов полиции, которые градом сыпались на их головы, наносимые бамбуковыми палками, окованными железом[2213].

За одно утро один американский репортер насчитал двух мертвых и 320 раненых сатьяграхов, в то время как другой свидетель сказал, что к 10.30 утра почти семьсот человек получили ранения[2214].

Борьба продолжалась на протяжении многих дней. Вице-король в письме королю-императору сообщил, что он «не мог читать без улыбки отчеты о нескольких сражениях» в Дхарасане, но заверил его: «Те, кто получили ранения, не могут сравниться с теми, кто хотел все это прекратить, заработав почетную контузию или синяки».

У Ирвина было любопытное чувство юмора: он находил предположение о том, что афганцы живут в деревьях, «восхитительным»[2215]. Однако вице-король был добрым человеком (и зашел так далеко, что дал страдающему запором представителю Конгресса, мощному Валлабхе Пателю, собственную бутылку пива) и оценивал ограниченность сил.

К лету 1930 г. правительство объявило Конгресс вне закона. Оно отправило в тюрьмы свыше шестидесяти тысяч самых стойких националистов, среди них оказались оба Неру и несколько сотен женщин, чей выход из домов на улицы означал революцию.

Правительство очень быстро восстановило власть на улицах. Но Ганди завоевал сердца и умы. Ирвин признавал его моральную победу, понимал, что пострадал авторитет и власть британцев. Джавахарлал почувствовал, что Конгресс становится теневой властью. Это был режим ожидания. И сама Индия стала страной в ожидании.

* * *

Традиционная британская стратегия состояла в том, чтобы держать индийскую нацию в страхе и не давать ей ходу, подчеркивая разнообразие индийских народов. Консерваторы вроде лорда Биркенхеда и Уинстона Черчилля продолжали способствовать расколу на Индостане, чтобы продемонстрировать постоянную необходимость в благородном, великодушном, справедливом и беспристрастном Радже. Биркенхед публично преувеличивал, а частным образом приветствовал антагонизм сект и группировок, поскольку это означало, что «мы, и только мы одни можем играть роль авторов»[2216]. В дальнейшем Черчилль признавался, что рассматривал «индо-мусульманскую вражду, как защиту и оплот британского правления в Индии»[2217].

Никто так не использовал расколы в Индии, как Черчилль. Он прилагал усилия, чтобы поставить под сомнение претензии Конгресса на выступление от имени нации. Этому помогала перспектива самой независимости. По мере того, как она стала маячить все сильнее и сильнее, различные сегменты индийского общества пытались все сильнее защитить свое положение в предстоящей демократии. В конце концов, как открыто признавал Джавахарлал Неру, демократия «означает обуздание и принуждение меньшинства большинством»[2218]. Поэтому шестьсот князей, которые получили Консультативную палату в 1921 г., пытались сохранить свои феодальные привилегии. Доктор Б.Р. Амбедкар потребовал отдельных избирательных округов для пятидесяти миллионов неприкасаемых, которых он представлял. Ганди отверг это требование на основании того, что подобное разрушит единство 250 миллионов индуистов Индии. Почти восемьдесят миллионов мусульман и пять миллионов сикхов уже получили зарезервированные за ними привилегии и право участвовать в голосовании. Но оба сообщества пытались получить другие преимущества. Так, Джинна попытался закрепить власть мусульман в провинциях и в будущем Парламенте. Он хотел треть мест плюс право вето на законы, вредящие исламским интересам. Когда Конгресс с презрением отверг его предложение, Джинна объявил о расхождении их путей и отправился в путь, который приведет в Пакистан.

Этот путь был отмечен всплеском насилия и враждой между группами населения по национальному и религиозному вопросу. Частично он стал реакцией на возрождение индуизма, частично — выражением мусульманской воинственности, а отчасти — ответом на местные провокации. Гонги звенели перед мечетями, ритуально приносились в «жертву» коровы, сталкивались религиозные процессии. Такой раздел фактически угрожал ниспровергнуть британское правление, которое, как надеялся Ирвин, завершится обустройством в Индии самого большого доминиона из всех.

Сам он просил объединенными усилиями остановить борьбу, чтобы «строить индийскую нацию». Хотя Ирвин был старомодным «тори», он соглашался с либералом Саймоном, что Индостан обладает «неотъемлемым единством в многообразии»[2219]. Если кто-то и воплощал это единство, так это был Ганди, чья духовная власть и влияние превосходило фракционные различия. Он один предлагал выход из индийского тупика.

Поэтому вице-король пытался умиротворить махатму, и безоговорочно, без каких-либо условий выпустил его из тюрьмы в конце января 1931 г. Тем временем Мотилал Неру умирал в характерном стиле. Поскольку его отношения со Всемогущим были сердечными, он ожидал переправиться через реку Вайтарани, индуистский Стикс, в «моторной лодке с мощным двигателем "Роллс-Ройс"»[2220]. Его последними словами, обращенными к Ганди, была фраза: «Меня не будет здесь, чтобы увидеть сварадж. Но я знаю, что ты победил, и вскоре все получишь»[2221].

Как горько заметит Черчилль, вначале Ирвин пресмыкался перед Ганди, а потом (как лорд Галифакс) пресмыкался перед Гитлером. «Ирвин? — восклицал он в частной беседе. — Лорд ползающий и извивающийся будет лучшим именем»[2222].

Хотя Черчилль ошибался насчет Индии, он был частично прав насчет Ирвина. Вице-король был не только одним из миротворцев по природе, но и настолько оторванным от реальности человеком, что в дальнейшем сравнивал махатму с фюрером (хотя Гитлер сказал ему, что управлять Индией — это значит первым делом застрелить Ганди, а потом — пачками — перебить его последователей). Аристократ Ирвин был оторван от этих людей социально, вообще обычно держался особняком, чему, например, способствовали физические параметры (его рост составлял шесть футов и пять дюймов).

Он совершенно не понимал ни Ганди, ни Гитлера. У них установилось взаимопонимание с Ганди, поскольку оба строго придерживались религиозных принципов. Один взял своего духовника в свадебное путешествие в медовый месяц, а второй утверждал, что половой акт без желания иметь детей — это преступление. Но во время их первой встречи Ирвин почувствовал, будто «разговаривает с человеком, который появился с другой планеты»[2223]. Он ожидал уговорить Ганди, как уговорил бы тщеславную и капризную женщину. Вместо этого пришлось столкнуться с человеком, которого Неру сравнивал с Сократом, образцом нравственности и виртуозом диалектики.

Отдадим должное Ирвину: он продолжал попытки, несмотря на насмешки и сомнения, поступающие с родины. Конечно, Черчилль осудил его тошнотворные переговоры с полуголым «факиром», убежденный, что делать уступки Ганди — это все равно, что кормить кошачьим мясом тигра. Но король тоже выразил обеспокоенность тем, что «бунтующий факир», почти при полном отсутствии одежды, входит в красивый новый дом вице-короля. Но Ирвин пригласил Ганди для восемь встреч. 5 марта 1931 г. они подписали соглашение. Махатма должен был прекратить политику отказа от сотрудничества и посетить второй круглый стол. Вице-король собирался освободить не буйных заключенных, ослабить репрессии и позволить сбор соли в прибрежных районах.

Ирвина обвиняли в том, что он пьет чай, проводя политику государственной измены, но он предложил поднять тост за согласие, притом — этим напитком. Ганди достал щепотку незаконной соли из складок набедренной повязки и сказал, что опустит ее в свой чай, «чтобы напоминала нам о знаменитом бостонском чаепитии»[2224].

Индийские радикалы, как и британские реакционеры, ругали пакт, считая его предательством. Джавахарлал Неру осудил постыдный компромисс, который снял давление с правительства. Однако он помог убедить Конгресс ратифицировать его из преданности Ганди. Это действительно стало еще одной нравственной победой махатмы. Его престиж никогда не был выше, поскольку, как сказал Черчилль, он на равных условиях заключил договор с представителем короля-императора.

Один из ранних биографов Ганди отмечал неотъемлемую ироничность их столкновения. Первый официальный документ, который подписан в доме вице-короля Индии, символе британской власти, отметил «начало конца этой власти»[2225].