Читать онлайн «Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997». Страница 137

Крошечная арабская интеллигенция негодовала из-за того, что приходится жить в состоянии подчиненности, а некоторые просвещенные белые предсказывали, что нежелание британцев иметь дело с местными жителями разрушит их правление. Предзнаменованием этой судьбы стала националистическая Лига белого флага, сформированная в 1923 г. Она проводила демонстрации и агитировала за свободу. Это движение распространилось и на военных, черпало силу из номинально независимого Египта. Когда преемник Уингейта на посту генерал-губернатора Судана, сэр Ли Стак, был убит во время посещения Каира в 1924 г., британцы воспользовались возможностью, чтобы отправить домой египетскую армию вместе со многими египетскими гражданскими служащими, учителями и другими египтянами.

Поддерживая фиктивный «англо-египетский кондоминиум», они превратили Судан фактически в подмандатную территорию. Это привело к восстанию среди суданских войск, которое быстро подавили. Новый генерал-губернатор сэр Джон Маффи пытался изолировать страну от опасных современных влияний. Он нацелился стерилизовать любые политические бактерии, которые плывут вверх по Нилу в Хартум, сделав Судан «безопасным для автократии»[2128].

Британцы стремились не дать преимущественно арабскому мусульманскому северу заразить желанием свободы по большей части африканский языческий юг. Обширный бассейн Верхнего Нила был провинцией так называемых «баронов болот» — белых чиновников, которые стремились стать местными патриархами, даже самыми главными вождями. Часто они являлись своеобразными и уникальными типами. Один ходил в походы с носовым платком, свисавшим из уголка рта. Другой уходил прочь, если видел белого мужчину, и сбегал при виде белой женщины. Еще один одевал команду своего частного судна, ходившего по Нилу, в форменные свитера с девизом «Ana muzlum» («Меня угнетают»). Следующий держал две папки для сообщений из Хартума, одна была помечена «Вполне разумное», вторая — «Галиматья»[2129].

Еще одна группа была очарована «самыми привлекательными, дружелюбными черными обнаженными язычниками, о которых можно только мечтать», хотя один из них, «Тигр» Уилд, говорил: обнародовать такие связи означало подвести своих[2130]. Как правило, «бароны болот» был крепкими и привыкшими к трудностям бывшими солдатами. Иногда их доставляли в столицу для получения инструкций от старших важничающих чиновников Суданской политической службы, как писал один остроумный наблюдатель, в «более высокой культуре, усовершенствованной чистоте и полутрезвости»[2131].

Но «бароны» сталкивались с почти непреодолимыми трудностями в первобытном Судане. Там был мир, который сэр Гарольд Макмайкл, гражданский секретарь (то есть главный чиновник) Хартума, считал «полуобезьяньей дикостью». Это было «болото, в которое втянуты или сброшены все самые низшие расовые элементы, выжившие к северу от экватора, а также огромное количество столь же гниющей растительности»[2132].

Однако это был дом множества народов — шиллуков, нуэров, ануаков, бари, динка и занде. Они не знали плуга, колеса и пера, часто страдали от голода, насилия и болезней. Большинство ходили голыми. Ритуально покрытые шрамами нуэры мазали тела пеплом и «создавали впечатление живых скелетов»[2133]. Они считали одежду ливреей крепостничества. Многие занимались колдовством, поклонялись фетишам и обладали тем, что христиане называли «менталитетом заклинаний»[2134]. Некоторые практиковали каннибализм. Племена жили раздробленными группами, часто не имели старост. Они говорили на восьмистах наречиях.

Их было трудно контролировать. На протяжении тридцати лет «бароны болот» концентрировались скорее на подавлении, а не на управлении. Британские карательные экспедиции в Судане были даже более жестокими, чем в Кении, временами доходя почти до геноцида. Наверняка, как признавал один районный комиссар, они дали урожай регулярных зверств в Конго[2135].

Макмайкл добавил к наземным силам самолеты, поскольку Королевские ВВС хотели протестировать «моральное воздействие»[2136] бомбардировки и обстрела с бреющего полета на идеальной для экспериментов местности. Гражданский секретарь явно был готов применять методы Тамерлана или Чингисхана[2137]. Он считал, что только те, кто говорит на арабском, восприимчивы к должному управлению. Лучшее, что можно сделать для народов-полиглотов юга — это присмотреть за ними, «заботясь, опекая и поддерживая»[2138].

В этом подходе почти не было места социальному обеспечению. Так, глава медицинской службы отказался отправить военного медика в район Фунг, пока комиссар «не сделает это место достаточно здоровым для него»[2139]. Большинство «баронов болот» считали, что они являются смотрителями «антропологического зоопарка»[2140]. Но менее консервативные чиновники отвергали идею организации «человеческого Уипснейда»[2141] — «зоологических садов, где чернокожие люди осторожно отделяются забором, чтобы они развивались своим путем»[2142]. Они пытались поднять африканцев «до более высокого стандарта жизни и культуры» на основании того, что «нации, колонизованные Римом, все еще проявляют преимущества и прогрессивность по сравнению с теми, которым так не повезло».

Колонизаторы делали отдельные попытки усилить племенные союзы и лидеров. Так, католические и протестантские миссионеры получили разрешение обучать и проповедовать язычникам, используя английский в качестве официального языка. Однако пока господствовал порядок, британцам было легко (и дешево) не обращать внимания на Верхний Нил. На самом-то деле их интерес был в стагнации юга.

Не отвергали они и отсталость севера. Конечно, правительство в Хартуме искало способы развивать страну. Чтобы выращивать хлопок между Белым и Голубым Нилом оно, например, построило дамбу у Сеннара и проводило ирригацию полуострова Гезира. Это были предприятия фараонского размаха, после чего у Судана оказался большой долг. Сельскохозяйственные эксперты следили за прогрессом, как говорится в виршах того времени авторства Джона Мейсфилда:

Британцы улучшили коммуникации, прорезали страну шоссейными дорогами, железными дорогами и телеграфными проводами. Они перестроили Омдурман, создали Порт-Судан на Красном море, развивали ветеринарию и медицинские службы. Для получения клерков и технических кадров колонизаторы даже одобрили профессиональное обучение в скромных масштабах. Но, хотя они и говорили об обучении, на самом деле это были пустые слова, так как считалось, что темным людям оно вообще ни к чему. Британцы ставили знак равенства между либеральным образованием и политической подрывной деятельностью, какой-то медик даже считал это причиной африканского безумия.

Колонизаторы предпочитали старомодную культуру страны, не зараженную восточными идеями. Уилфрид Тесиджер, выступавший за университетскую команду Оксфорда по боксу и районный комиссар в Дарфуре в период между двумя войнами, был типичен в этом плане. Он не одобрял образование представителей племен и «оспаривал правильность попытки навязывания суданцам условностей и ценностей нашей совершенно отличной цивилизации»[2144]. В частности, суданцы приняли рабство, его терпело правительство и даже одобряло (через налогообложение) до конца 1920-х гг. Даже тогда оно пыталось, как писал один районный комиссар, постепенно расселить рабов «среди племен их хозяев»[2145], а не освободить их, чтобы те стали ворами и проститутками.

Как в Индии и на других имперских территориях, британцы отождествлялись с самыми консервативными элементами местного общества. Но, как и Бертон, Доути, Лоуренс, Филби, Гертруда Белл, многие участники Суданской политической службы чувствовали сильное родство и привязанность к пасторальным арабам и диким местам, в которых они жили. Дуглас Ньюболд был типичен в квазимистическом преклонении перед пустыней — «местом жительства джиннов, базилика и василиска».

Он говорил, что человеческая душа очищается среди поющих песков и дрожащих миражей. Огромной, молчаливой и чистой пустыни достаточно, чтобы «заставить путника-пигмея ступать столь же мягко, как в пустом соборе»[2146].

Ньюболд и его коллеги восхищались кочевниками — воинами, охотниками, благородными дикарями, природными джентльменами. На сафари британцы наслаждались уединенностью оазиса и товариществом походного костра. Это контрастировало с их сдержанностью в общении с образованными городскими суданцами. Несомненно, некоторые представители Суданской политической службы, например, и Тесиджер, и Ньюболд, чувствовали гомосексуальное влечение к арабам пустыни — обычно возвышенное. Другие ценили жизнь, полную приключений, исследования, стрельбу по крупной дичи, укрощение буйных племен. Другие ценили раннюю ответственность, отеческий надсмотр за всем — от колодцев до туалетов, от налогов на скот до деревенских петиций, от лицензий на оружие до военных споров, от полчищ саранчи до коробейников, от вырывания зубов до изгнания дьявола. Почти все принимали необходимость непрямого правления, что стало официальной политикой после Первой Мировой войны. А колониальная администрация действовала через местных вождей. В отличие от эфенди, которые поддерживали идею прогресса, шейхи олицетворяли прошлое. Они могли быть дураками или подлецами, разбойниками или фанатиками, но эти люди определенно придерживались традиций. Британцы считали их видом местных джентри, через которых Суданская политическая служба лучше всего может контролировать эту древнюю землю.