Читать онлайн «Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997». Страница 133

Новые поселенцы постоянно угрожали прихватить больше земли силой и одновременно требовали правительственной защиты против восстания местных жителей, которое ожидали спровоцировать. Выражая с аристократической надменностью предубеждения против темнокожих рас, они были особенно агрессивны по отношению к властям. Капитан Эварт («Гроге») Гроган, авантюрист, который считал, что Кении требуется хорошая порция рабства, бросил властям вызов, выпоров трех предположительно дерзких кикуйю перед зданием суда в Найроби. Его признали виновным… в проведении незаконного собрания, приговорив к месячному заключению в частном доме.

Поселенцы отмечали, насколько они цивилизованы в сравнении с американскими южанами, которые бы линчевали негров. В таком маленьком белом сообществе многие местные чиновники (хотя ни в коем случае не все) опасались критики, как сторонники черные или даже красных. Они подвергались оскорблениям. Один плантатор, выращивавший кофе, определил своего бульдога Сквика на работу в правительстве.

Чиновников подвергали остракизму в клубе «Мутайга». Они были уязвимы для поселенцев, которые могли «дернуть за веревочки в Лондоне и заставить марионеток в Восточной Африке прыгать и бегать»[2068].

Часто марионетки автоматически принимали сторону поселенцев, считая своих африканских подопечных «проклятыми неграми»[2069]. Чиновники в Кении имели плохую репутацию, были печально известны в плане сексуальных излишеств, а то и преступлений. Как говорили, один районный комиссар совмещал «сбор налогов с изнасилованием». Помощник районного комиссара по имени Хьюберт Силберрад попал в центр скандала из-за своих наложниц, в результате чего лорд Крюэ выпустил свой знаменитый циркуляр (1909 г.) Он предупреждал администраторов колониальной службы, что их ждет крах карьеры за «безнравственные отношения с местными женщинами»[2070].

Поселенцы высмеивали положение чиновников в стихах, которые стали исполняться на музыку одного церковного гимна:

Мастурбация приносила гораздо меньше вреда, чем другие занятия чиновников. Полковник Монтгомери, комиссар по земельным вопросам, жаловался, что «местные жители наносят невосполнимый ущерб лесам, и если самих местных жителей всегда можно заменить, то деревья — другое дело. Ведь требуется гораздо больше денег, чтобы посадить лес»[2072]. У таких людей не было никаких угрызений совести при перемещении масаев с самых лучших пастбищ, чтобы освободить место европейским первопроходцам, несущим цивилизацию. Сам Элиот думал, что они и «многие другие племена должны погибнуть»[2073]. Он сравнивал масаев со львами, сильными и красивыми: «Но от них никогда не бывает никакой пользы, а очень часто исходит серьезная опасность»[2074].

Ко времени Первой Мировой войны масаи стали, по словам баронессы Бликсен, которая владела кофейной плантацией в горах Нгонг, «умирающим львом с обрезанными когтями»[2075]. Ожидания его смерти оказались преждевременными. Не оправдались надежды и на то, что поселенцы смогут закрепиться в качестве главенствующей расы. Их жестокая экспроприация привела к медленно разгорающейся ярости, которая вскоре вспыхнула ярким пламенем.

Другие трудности тоже множились. В основном, они касались рабочей силы. Сами англичане не могли пахать или копать на возвышенностях, не теряя престижа или «не становясь жертвой нервного срыва». К их счастью, им не приходилось пачкать руки. Кения была не просто страной белого человека, она стала, по словам первопроходца лорда Кранворта, «по сути, страной надсмотрщика»[2076].

Большинство новых поселенцев (в особенности — из Великобритании) предпочитали роль надсмотрщиков и наблюдателей. Как отмечали африканеры, они были «фермерами на веранде»[2077]. Эти люди всем сердцем приняли немецкую максиму, которую осудил Лугард: «Колонизация Африки — это принуждение негра к работе»[2078].

Гроган говорил о кикуйю: «Мы украли его землю. Теперь мы должны украсть его конечности»[2079].

Для этой цели налагались налоги на жилье и подушные налоги, чтобы африканцы (которые изначально предлагали слоновую кость, коз и даже крокодиловые яйца вместо наличных) были вынуждены работать за зарплату. Она требовалась, чтобы эти налоги платить.

Сбор налогов давал дополнительное преимущество, помогая финансировать администрацию, потому что налогообложение белых оставалось непропорционально низким. Однако чернокожие испытывали понятное отвращение к превращению в рабочих-мигрантов в поместьях белых. Там их плохо кормили, селили в дурных условиях, мало платили и вообще скверно относились. В неопубликованных письмах типичного поселенца, Арнольда Пайса, указываются наказания, которым он подвергал своих «боев», которые варьировались от «хорошего избиения» до заковывания в кандалы, прикрепляя те к увеличенным мочкам ушей. В одном случае он прикрепил ухо спящего пастуха к своему седлу. «Затем я стукнул каблуками по бокам пони, и тот побежал кентером. Конечно, негру тоже пришлось бежать кентером, потому что оторвать ухо было бы больно».

Отношения между расами не были всегда враждебными и могли оказаться мирными. Сам Пайс признавал: «Здесь нельзя действительно подружиться с чернокожим, но некоторые из них вполне приличные»[2080].

Однако эксплуатация была типичной для данной местности, а работающие женщины весьма часто подвергались и сексуальному насилию. Африканские мужчины, лишенные семейной жизни, стояли перед выбором — «целибат или сифилис». Часто они сбегали, нарушая закон и оставляя многих нанимателей «в таком возбужденном состоянии, что оно граничило с желанием убить любого с черной кожей, кто только появится в поле зрения»[2081]. Возбужденный побегом «мерзких ниггеров», которых он подверг наказанию, Пайс воскликнул: «Это все чушь насчет рабства! Эти местные жители должны быть рабами. Конечно, относиться к ним следует гуманно, но не портить недостатком палки»[2082].

Хотя поселенцы превозносили пользу трудовой повинности и кибоко (кнута из кожи гиппопотама), они предлагали африканцам и службу, имеющую преимущества. В ответ на работу на белого человека в течение 180 дней в год за номинальную зарплату, им позволяли стать «скваттерами» на его земле и культивировать собственные шамбы (фермы). Это освобождало их от власти вождей в их собственных резервациях и давало возможность использовать свои существенные сельскохозяйственные навыки. На самом деле скваттеры, которыми по большей части были кикуйю (их число в итоге составило более двухсот тысяч человек), стали жертвами собственного успеха. Поселенцы опасались, что «фермерство кафров» может стать «крестьянским троянским конем, угрожающим производству в поместьях»[2083]. Что еще хуже, скваттеры могли получить право на землю. В дальнейшем Верховный суд подавил эту угрозу, определив их в качестве арендаторов, которых можно выселить с занимаемого места. Но всегда наблюдалось острое напряжение из-за земельного вопроса.

Скваттеры страдали с родственниками в резервациях. Они же столкнулись с рядом препятствий, включая отказ в праве на свои владения. Дополнительные пошлины (например, необходимость покупать ежегодную лицензию на выращивание кофе) имели целью не позволить им конкурировать с белыми. Происходили частые столкновения, особенно — из-за скота, пасущегося на открытой местности. После исчезновения восемнадцати овец Пайс выразил чувства людей, подобных ему. Он заявил матери, что застрелит первого вора, которого встретит. «Ты можешь считать это кровожадностью и чушью. Но это не так. Я должен радоваться, Стреляя в леопарда (чей природный инстинкт учит его красть). Поэтому я испытаю гораздо большую радость, убивая кикуйю, который знает, что воровать нехорошо»[2084].

Ряд местных чиновников могли бы посочувствовать поселенцам, но Министерство по делам колоний, сторожевая собака «имперского патернализма», пыталось защитить права местных жителей[2085].

Уинстон Черчилль проявлял особую бдительность. Он осудил бойню беззащитных кисии[2086]. Он же объявил: управление Великобританией подчиненными народами должно руководствоваться одним принципом, и это — принцип справедливости. Хотя Черчилль считал местных жителей Восточной Африки «неотесанными детьми», которым следует уважать белого человека, он говорил, что для них было бы плохо, если бы их освободили от «бесстрастного и внушающего благоговейный страх правления короны и отдали на растерзание эгоистичному маленькому белому населению»[2087].