Читать онлайн «Начало Руси». Страница 105

1 Из журнала "Русская Старина". 1874. Март. Эта статья, по хронологическому порядку, собственно должна быть помещена перед исследованием "О славянстве болгар", но случайно не попала на свое место.

ДАЛЬНЕЙШАЯ БОРЬБА О РУСИ И БОЛГАРАХ И ГУННСКИЙ ВОПРОС

То, что следует далее, написано после первого издания Разысканий о начале Руси, т. е. после 1876 года, и составляет дополнение к настоящему, второму, изданию.

ДАЛЬНЕЙШАЯ БОРЬБА О РУСИ И БОЛГАРАХ

I

Славяно-Балтийская теория1

Свою борьбу с норманнской школой по вопросу о происхождении Руси мы можем считать почти оконченною. В течение полемики, длившейся около шести лет, она не опровергла научным, систематическим способом ни одного из моих главных выводов и доказательств; но я весьма благодарен ей за некоторые поправки второстепенной важности, а главное - за поднятый ею труд возражений, помогших мне еще более разъяснить шаткость ее оснований. Хотя некоторые представители этой системы и продолжают отстаивать ее с помощью обычных приемов, но такие приемы могут вводить в заблуждение только людей некомпетентных или пристрастных. Например, в последнее время норманизм с особым рвением ухватился за какую-то сочиненную им теорию конных и пеших народов, с помощью которой пытается отвергнуть тождество Роксолан и Руси. Любопытно главное основание для этой попытки. В первом веке по Р. X. Роксолане совершили набег за Дунай в числе девяти тысяч конницы, которая обнаружила неискусство в пешем бою; а в X веке, т. е. спустя ровно девятьсот лет, Русь явилась за Дунай в виде приплывшей на судах пехоты, которая оказалась неискусною в конном сражении. Не говоря уже об огромном промежутке и в течение его происшедших изменениях в народном быте, самые известия о том и другом походе могут быть рассматриваемы только критически, в связи с воззрениями их авторов и со многими другими обстоятельствами. У норманистов же выходит, что присутствие конницы есть прямой признак татарского племени, а пехоты - арийского. Но древние персы, мидяне, даже лидийцы славились своею конницею; парфяне являются самым конным народом; литовцы из своих лесов делали конные набеги на Русь еще в XII и XIII вв., и они же пили лошадиное молоко. Разве это все были народы монголо-татарского, а не арийского семейства? А Днепровская Русь, которая, по мнению норманистов, будто бы в X веке уже не имела конницы, в XI веке имеет ее в значительном числе, по прямым свидетельствам летописца-современника. Первые битвы Руси с половцами были по преимуществу конные. "Дай нам оружие и коней; хотим еще биться с половцами" - говорили великому князю Изяславу киевляне, т. е. не дружина собственно, а народ. В это же время один только удельный князь Черниговский вышел в поле с трехтысячным конным отрядом и разбил половцев. По указанию летописи, все княжеские дружины и в X, и в XI вв. были конные. А если русские князья того времени нанимали иногда толпы конницы из кочевых народов, то, с другой стороны, они же нанимали и отряды пехоты, особенно из Варягов. Раскопки же курганов ясно говорят о русских конниках в XI и в предшествующие века2 . Впрочем, постоянно вновь и вновь опровергать все натяжки норманизма представляется делом хотя и нетрудным, зато длинным и довольно скучным. Свою настоящую заметку я посвящаю собственно другой системе.

Если доселе я вел борьбу исключительно с норманнской теорией происхождения Руси, то потому, конечно, что она была у нас господствующею и имела за собою, кроме укоренившейся привычки, наружный вид строгой научной системы. Другие же теории имели значение преимущественно отрицательное по отношению к этой господствующей, но не представляли такой положительной стороны, с которою можно было бы в настоящее время вести серьезную борьбу. Между ними первое место по количеству и таланту сторонников и по объему литературы занимает теория Варягов-Руси, пришедших с Славяно-Балтийского поморья. Она возникла на началах довольно естественных и логичных. Еще в прошлом столетии некоторые русские ученые (например, Ломоносов) начали сознавать нелепость призвания князей из племени не только чуждого, но и враждебного. Отсюда естественно было перейти к мысли: если Новгородцы и призвали себе варяжских князей из-за моря, то не от Скандинавов, а от родственного племени поморских славян; кстати же, там была область Вагрия, народ вагиры - почти что Варяги. Эта мысль привилась и произвела на свет целую систему, которая блестит именами Венелина, Максимовича, Морошкина, Савельева, Ламанского, Котляревского, а в прошлом году закончилась трудами гг. Гедеонова и Забелина. Эта система, как мы видим, явилась в отпор норманизму; но их исходный пункт один и тот же: обе теории идут от призвания князей, считают его историческим фактом. Наши доказательства тому, что это не факт, а басня, полагаем, достаточно известны.

Г. Гедеонов задумал свой труд "Варяги и Русь" еще с 1846 г., следовательно, ровно за тридцать лет до его окончания. Очевидно, этот труд был вызван известным сочинением А. А. Куника (Die Berufung der Schwedischen Rodsen. S.-Petersb. 1844-1845), в котором норманнская система доведена, так сказать, до своего апогея. В 1862- 1863 гг. в Записках Академии наук г. Гедеонов представил ряд отрывков из своего исследования. До какой степени обнаружились в них эрудиция и логика автора, можно судить по тому, что представители норманнской школы тотчас признали в нем опасного противника, и принуждены были сделать ему некоторые довольно существенные уступки. В своих первых статьях по варяго-русскому вопросу мы отдали полную справедливость ученым заслугам г. Гедеонова и его успешной борьбе с норманизмом. Но тогда же мы заметили, что положительная сторона его собственной теории не имеет надежды на успех, поскольку эта сторона проглядывала в отрывках. В настоящее время, когда имеем перед собой уже полный и законченный труд, нам приходится только повторить то же мнение.

Там, где г. Гедеонов борется с доказательствами норманистов, он наносит им неотразимые удары и весьма метко разоблачает их натяжки филологические и этнографические. Казалось бы, норманизму остается только положить перед ним оружие. И это действительно могло бы случиться, если бы автор исследования остановился на своей отрицательной стороне. Но рядом с ней он предлагает принять факт призвания варяжских князей с славяно-балтийского поморья. Здесь-то и открывается слабая сторона исследования; в свою очередь, начинаются очевидные натяжки и гадания. Тут, на почве призвания, норманизму легко справиться с своим противником, имея у себя такого союзника, как самый текст летописи. Что летописная легенда указывает на варяго-норманнов, по нашему крайнему разумению, это несомненно. Летопись знает славянских поморян и лютичей; но нисколько не смешивает их с варягами, которые приходили в Россию в качестве наемных воинов и торговцев; а призванных князей, очевидно, считает соплеменниками этих Варягов (что касается до указания на Прусскую землю, то оно принадлежит позднейшим летописным сводам). Предположим, что князья были призваны, и призваны именно из славяно-балтийского народа. Но в таком случае, стало быть, у новгородцев были деятельные сношения с этим народом в IX и X веках? Однако не только деятельных, автору не удалось показать никаких сношений за это время; вместо фактов мы находим одни предположения, ничем не подтверждаемые. Например, летопись говорит, что Владимир в 977 году бежал "за море", откуда через три года пришел с варягами. Она ясно говорит здесь о варягах-скандинавах; саги исландские также рассказывают о их службе у Владимира. Однако автор исследования отсылает Владимира куда-то на Славянское поморье и его трехгодичному пребыванию там придает большое значение. Так, из Вендского поморья Владимир вывез особую ревность к языческой религии (350) и поклонение Дажьбогу (хотя его имени мы и не встречаем у поморских славян), откуда же он, по-видимому, привез на Русь "или готовые уже изображения богов, или по крайней мере вендских художников" (353), и даже чуть ли в ту же поездку не заимствовано оттуда слово "пискуп" (312). Если же наши князья клялись Перуном и Волосом, а не Святовитом и Триглавом, то они поступали так по политическим соображениям (349). Точно так же гадательны все те "следы вендского начала", которые автор пытается отыскать в языке, праве, обычаях и общественном устройстве древней Руси. Приведенные на эту тему факты и сближения указывают только на родство славянских наречий и племен, а никоим образом не предполагаемое вендское влияние. В XII веке упоминаются в Новгороде заморские купцы, построившие церковь св. Пятницы. Но отсюда еще далеко до возможности видеть здесь Вендов, проживавших в Новгороде и принявших православное исповедание (348). Напомним автору, что "Гречники" в Киеве означали не греческих купцов, а русских, торговавших с Грецией. Во всяком случае, на подобных догадках трудно возвести какое-либо здание.