Читать онлайн «Тайна России». Страница 112

Причем в России, как писал Л. Тихомиров, "не столько подражали действительной Византии" (где было немало ересей и борьбы даже с Императорами-еретиками, политических эксцессов и частых нарушений симфонии, отсутствовали законы о престолонаследии), "сколько идеализировали ее и в общей сложности создавали монархическую власть в гораздо более чистой и более строго выдержанной форме, нежели в самой Византии" ("Монархическая государственность").

Причин этому было две. Во-первых, к тому времени само Православие находилось не в начальной стадии раскрытия догматов и преодоления ересей (чему были посвящены Вселенские Соборы), а уже в виде стройного законченного учения, в том числе о государственной власти. Во-вторых, русский народ не имел античного правового и философского багажа (который был основой многих ересей в Византии и на Западе), поэтому Православие стало для русских не надстройкой над древним мыслительным богатством, а первым всеобъемлющим мировоззрением, заполнившим чистое пространство русской души и давшим ей ответы на все вопросы.

Сам русский быт стал настолько православным, что в нем невозможно было отделить труд и отдых от богослужения и веры, все было едино. Этот быт Московской Руси, сравнимый с монастырским, отличался от западного индивидуалистического и тем, что в нем не делалось исключений даже для Царя. Его распорядок церковной жизни был таким же, как у всех, и его важнейшей частью были ежедневные богослужения. Перед смертью русские правители часто принимали монашество.

Даже планировка русских городов уподобляла их устройству алтаря православного храма (который в свою очередь есть земное отражение Града Небесного) и стремилась запечатлеть на русской земле реалии Святой земли Палестины. Отсюда и золотые ворота (святые ворота, через которые вошел в Иерусалим Христос), и поклонные горы (с которых путнику открывалась панорама города для крестных поклонов ему), и крещенские иордани. Патриарх Никон даже замыслил Ново-Иерусалимский монастырь под Москвой во образ одновременно и исторической Святой земли, и грядущего Нового Иерусалима (описанного в Откровении Иоанна Богослова) — тем самым создав на русской земле единственную в своем роде, не имеющую аналогов во всем мире, архитектурно-пространственную икону Царства Небесного (Лебедев Лев, прот. "Москва Патриаршая").

Таким образом, Москва соединяла в себе как духовно-церковную преемственность от Иерусалима (уже в "Слове о законе и благодати" митрополита Илариона Константинополь назван "Новым Иерусалимом", которому в дальнейшем уподоблялись Киев и Москва), так и имперскую преемственность в роли Третьего Рима. Эта двойная преемственность сделала Москву историософской столицей всего мира. Примечательно, что в росписи кремлевского Благовещенского собора изображены и фигуры дохристианской всемирной истории: Гомер, Платон, Аристотель, вожди предшествовавших империй: Дарий I, Александр Македонский…

Поэтому нельзя согласиться с мнением уважаемого П. Паламарчука ("Москва или Третий Рим? М., 1991), который со ссылкой на Патриарха Никона полагал, что идея "Третьего Рима" — еретическая, языческая, которой следует противопоставить идею Нового Иерусалима. Третий Рим как удерживающая земная государственность (преемственная от православного Второго Рима, а не от языческого первого) не противоречит Новому Иерусалиму в обоих смыслах Новоиерусалимского монастыря. Упомянутое же Паламарчуком (с. 29–30) сомнение Патриарха Никона, что "слава и честь Рима перешли на Москву", относилось лишь к положению русского Патриарха в числе пяти других Патриархов во вселенском Православии. Никон был именно сторонником идеи русского Третьего Рима как единственного в то время независимого православного царства, только "понимал это как задание для осуществления, а не как уже нечто исполненное". Он поместил в Кормчей "Известие об учреждении Патриаршества в России", где мысль о Третьем Риме "выражена совершенно явственно в устах Константинопольского Патриарха Иеремии, говорящего [это] царю Феодору Иоанновичу" (Зызыкин М. "Патриарх Никон, его государственные и канонические идеи", Варшава, 1931–1938, Ч. II, с. 48–49, 135, 160–161; Ч. III, с. 204, 360).

Всем этим развитием, от Крещения до осознания себя Третьим Римом, определился и русский общенациональный идеал — Святая Русь — не встречающийся у других народов (как подметил B. C. Соловьев, Англия охотно величает себя «старой», Германия «ученой», Франция «прекрасной», Испания "благородной"). В этом идеале было не проявление русской гордыни (как «непогрешимость» папы), а готовность жертвенно служить Божьему Замыслу…

Западники называют это "русским мессианизмом", вкладывая в него заведомо отрицательный смысл. Приведем возражение из нашей статьи "Русская идея и современность" (1990).

Древнееврейское слово «Мессия» означает Помазанник. Но мессианизм бывает разный в зависимости от того, кого считают мессией. У иудеев, ждущих земного еврейского «мессию», который возвысит «богоизбранное» еврейство над обыкновенными народами — это мессианизм всемирного господства. У христиан же — мессианизм всемирного служения, то есть христианство "в обратном переводе с греческого на еврейский означает не что иное как «мессианство», понимаемое как многообязывающее и трудное следование Мессии-Христу….

"Часто также приходится слышать насмешливую критику выражения «народ-богоносец»: мол, это претенциозно и нескромно. Но вслушаемся внимательнее: именно несение христианского бремени, а не гордыня, чувствуется в этом слове. В нем можно видеть еще одно определение русской идеи и лишь другое выражение того факта, что основная масса русского народа выбрала себе самоназванием слово "крестьяне — христиане". Это не проявление гордыни, а следование христианскому долгу, в связи с чем В. Соловьев писал, что "в Новом завете все народы, а не какой-либо один, в отличие от других, призваны быть богоносцами".

Если представители каких-то народов не чувствуют в своей среде такого национального идеала — это еще не причина, чтобы отвергать возможность такого идеала у других и называть его «манией» или "опасной химерой" (как это делает, например, итальянский профессор В. Страда, "Русская мысль" от 24.2.89, 3.2.89). Цель новозаветного мессианизма — не стремление покорить мир (как у иудеев) или изменить его природу (как у марксистов), — а понять мир как постоянную борьбу между добром и злом и определить свое место в этой борьбе. Русская идея — не превознесение или насилие над другими, а усилие над собой, которым, как сказано в Евангелии, Царство Небесное берется (Мф. 11:12).

Так понятия русского и православного становятся неслиянно-нераздельными — и это единственный такой народ на земле. В этой связи уместно еще раз вспомнить слова Христа о передаче избранничества от евреев «народу» приносящему плоды его" (Мф. 21:43).

Эта духовная особенность России и создала русскую цивилизацию" отличную от западной. Обе они были по происхождению христианскими, но русская цивилизация стала христианской удерживающей, западная же — христианской апостасийной цивилизацией, то есть демонстрирующей отход от Истины и созревание в себе "тайны беззакония". И если в первые века христианству противостояло язычество, затем ереси, то с концом Средневековья драму мировой истории составляет уже борьба между этими двумя христианскими цивилизациями, закулисным двигателем которой стало антихристианское еврейство.

Не удивительно, что порою еврейство символично проявляло свою причастность к наиболее сильным ударам по православной государственности, как, например, в убийстве первого русского самодержца Андрея Боголюбского в 1174 г.

Символично и то, что возникло на месте сокрушенной турками православной Византии. Евреи увидели в этом "суд божий" над христианством, пишет еврейский историк: "Еврейские и марранские оружейные мастера и знатоки военного дела, которые вследствие насильственных крещений принуждены были покинуть Испанию и нашли себе убежище в Турции, много способствовали падению Византии", в награду получив у турецких завоевателей "гостеприимное убежище"; султан Магомет II "призвал в совет министров верховного раввина и оказывал ему всяческие почести" (Грец Г. Указ. соч., т. 9, с. 165–168). В Турцию направился значительный поток евреев, изгоняемых в это время из западноевропейских стран. "На верность, надежность и пригодность евреев они [турки] могли вполне рассчитывать"; так, изгнав евреев, "христианские народы известным образом сами доставили своим врагам, туркам, оружие, благодаря чему последние получили возможность подготовить им [христианским народам] поражение за поражением и унижение за унижением" (Грец Г. Указ. соч., т. 10, с. 23).

В частности, евреи, контролируя всю восточную торговлю и таможню, "приобрели большие богатства, которые уже тогда доставляли власть", и через султанов успешно влияли на европейскую политику, — пишет Грец. (Тут надо учесть международный характер еврейской финансовой власти, от которой зависело большинство западноевропейских дворов.) "Власть [евреев] была, действительно, так велика", что христианские государства "обращались к ним с мольбами… настроить султана в пользу войны" против тех или иных своих соперников. При этом богатая еврейка Грация Мендесия, принадлежавшая к банкирскому дому, должниками которого были "германский император и владыка двух частей света, Карл V, король Франции и множество других князей", "пользовалась влиянием, точно королева… Ее называли Эсфирью того времени". Кроме того, "еврейские женщины… добились при султанах Мураде III, Магомете IV и Ахмеде I при посредстве гарема большого влияния. Между ними особенно выделялась Эсфирь Киера… она раздавала государственные должности и назначала военачальников". "Христианские кабинеты и не подозревали, что ход событий, вовлекавших их в свой круговорот, был приводим в движение еврейской рукой; последнее особенно ярко проявилось по поводу избрания польского короля", выгодного Турции и еврейству, — гордился Грец; так евреи получили в Польше "режим наибольшего благоприятствования" (Грец Г. Указ. соч., т. 10, с. 289–358).