Читать онлайн «Тайная история атомной бомбы». Страница 94

Все вышло совсем непросто. Гузенко промучился двое суток, но теперь успешно перебежал на Запад.

Среди документов, которые Гузенко вынес из советского посольства, были в том числе досье ГРУ на своих разведчиков, телеграммы между Оттавой и Москвой, список контактов, а также множество заметок, сделанных Заботиным и его помощником. Некоторые были написаны от руки по-русски, другие представляли собой краткие конспекты, и их было очень сложно расшифровать. В документах содержались факты, доказывавшие существование двух шпионских организаций: одной из них руководил Заботин (ГРУ), другой — Павлов (НКВД). В документах упоминались функционеры канадской коммунистической партии, члены канадского правительства и министерства иностранных дел, ученые и инженеры. Список шпионов, предоставленный Гузенко, не ограничивался агентами, действовавшими в Канаде. В бумагах также упоминались служащие Государственного департамента США, оттавского отдела Верховного комиссариата Великобритании, а также британских разведывательных организаций. Документы даже содержали информацию о советской шпионской сети, действовавшей в Великобритании.

Одним из самых важных разведчиков, выданных Гузенко, был Алан Нанн Мэй, проходивший в телеграммах, отправлявшихся из Оттавы в Москву и обратно под кодовым именем АЛЕК. МИ-5 и британское правительство были в замешательстве. Мэй никогда не скрывал своих симпатий к коммунистам, когда работал в Кембридже, а теперь выяснилось, что он ни разу не проверялся на благонадежность, до того как попал в «Трубные сплавы». Мэю предстояло вернуться в Великобританию 15 сентября и начать читать курс лекций в лондонском Кингс-Колледже. В последние несколько дней его пребывания в Монреале за ним установили слежку, а на время полета в Лондон приставили к нему офицера канадской конной полиции. После прибытия Мэя в Британию слежку поручили двум офицерам Особого отдела Скотланд-Ярда, специального подразделения полиции, занимавшегося контртеррористическими операциями и диверсиями.

В конце июля Заботин послал в Москву телеграмму, в которой предлагал восстановить контакт с Мэем по следующей схеме:

Мы разработали условия встречи с АЛЕКОМ в Лондоне. АЛЕК будет работать в Кингс-Колледже, Стрэнд. Мы сможем найти его там по телефонному справочнику. Встречи:

7, 17 и 27 октября на улице перед входом в Британский музей. Время — 11 часов вечера. Опознавательный знак: газета под мышкой слева. Пароль: «Привет Микелю».

По неизвестной причине встреча, назначенная на 7 октября, и запасные варианты 17-го или 27-го числа, если 7-го встретиться не удастся, не состоялись. 22 августа Заботин получил ответ с рекомендацией изменить время встречи на 20:00 и использовать более сложный набор опознавательных знаков, паролей и отзывов. Предоставленные Гузенко улики были недостаточно существенны, чтобы арестовать англичанина, и МИ-5 планировала задержать Мэя в момент встречи с советским связным.

Встреча так и не состоялась — ни 7 октября, ни в резервные даты. Через некоторое время Мэй заявил, что не пришел на встречу, поскольку «такая тайная процедура была уже не приемлема из-за официального распространения информации и возможности удовлетворительного международного контроля над атомной энергией».

Эта ситуация может объясняться и другими причинами. И МИ-5, и британская СРС были уведомлены о дезертирстве Гузенко после 7 сентября. Стюарт Мензис, руководитель СРС, получил информацию об этом от Уильяма Стивенсона, уроженца Канады, представителя британской разведки в Новом Свете[173]. Мензис и его руководитель из отдела контрразведки Ким Филби очень внимательно следили за развитием событий. Кроме того, Филби был секретным агентом НКВД глубокого внедрения («кротом»). Он послал в Москву информацию о предательстве Гузенко через пару недель. Филби имел доступ к уликам против Мэя и, хотя он считал эти улики неубедительными, возможно, предупредил Мэя о слежке.

Теперь канадская, британская и американская администрация и их разведывательные службы оказались втянуты в напряженные дебаты: что делать дальше? Предлагались разные варианты. Кинг считал, что вопрос нужно решить спокойно, дипломатическими методами, предоставив СССР доказательства совершения противоправных действий и вежливо потребовав прекратить такую деятельность. Трумэн полагал, что дело Гузенко временно следует сохранить в тайне, опасаясь, что крупный дипломатический скандал может навредить тем мероприятиям, которые предпринимались для установления международного контроля над атомной энергией. Трумэн и заместитель госсекретаря Дин Ачесон рекомендовали британцам не арестовывать Мэя без абсолютной на то необходимости.

Тем временем Роджер Холлис, служивший в МИ-5 руководителем контрразведки против диверсионных действий со стороны коммунистов, которого Филби указал как основное контактное лицо из рядов британской разведки по делу Гузенко, доказывал, что любое действие, кроме ареста, «будет воспринято как слабость и в результате только ухудшит, а не улучшит отношения». Холлис опасался, что вскоре Мэй неминуемо сбежит в Советский Союз.

В довершение всего Трумэну пришлось столкнуться с нарастающим шпионским скандалом в собственной стране. 6 ноября выпускница колледжа Vassar Элизабет Бентли созналась в том, что шпионила в пользу СССР, и предложила перейти на сторону США. Она выполняла обязанности связного между агентом НКВД Яковом Голосом (с которым состояла в интимных отношениях) и некоторыми американскими государственными служащими. Глава ФБР Дж. Эдгар Гувер приказал не предпринимать никаких действий по делу Гузенко, пока ФБР не сможет проанализировать предоставленную им информацию и проверить ее достоверность.

Тем временем Мэй вел себя безукоризненно. Он читал лекции, переехал в апартаменты по Стаффорд-Террас в Кенсингтоне и жил довольно спокойно.

Беспокойство Трумэна и его стремление избежать крупного дипломатического скандала из-за дела с Гузенко выдавали растущую напряженность, связанную с международным контролем над атомным оружием. В октябре 1945 года президент проконсультировался с Оппенгеймером, указав, что администрация США занимается в первую очередь контролем над организациями внутри страны и лишь затем — за рубежом. «Первым делом нужно очертить национальную проблему, — сказал он Оппенгеймеру, — а потом — интернациональную». Оппенгеймер не согласился. Он считал, что в первую очередь нужно очертить и решить проблему международную.

Оппенгеймер принялся излагать собственные опасения. «Чувствую, что руки у нас в крови», — отметил он. Трумэн возмутился. Пусть ученые и открыли атомную энергию, но решение о бомбардировке Японии принимал лично президент. Меньше всего ему был нужен сентиментальный ученый вроде «кисейной барышни». «Неважно, — ответил он Оппенгеймеру, — все отмоется». Хотя Трумэн и не разделял оппенгеймеровского чувства вины, его все сильнее волновала огульная разрушительная сила бомбы. Он начинал понимать, что такое оружие лучше никогда больше не использовать.

11 ноября в Вашингтоне Трумэн встретился с британским премьер-министром Клементом Эттли и с канадским премьер-министром Маккензи Кингом. Проблема, которую они обсуждали, относилась к основам ядерной физики. Материалы и производства для использования атомной энергии в мирных, гражданских целях было непросто отграничить от материалов и производств для создания атомных бомб. Для мирного применения атомной энергии нужно было строить ядерные реакторы, генерирующие эту энергию. Однако отработанные топливные стержни ядерных реакторов определенной конструкции были источником плутония, который потенциально можно использовать как взрывчатое вещество для атомных бомб. Лидеры трех стран, в которых были сосредоточены знания, необходимые для использования атомной энергии, признавали важность свободного обмена научной информацией. Но они не были уверены, что могут допустить распространение такой специализированной информации до тех пор, пока не выработаны необходимые международные противоядерные гарантии.

15 ноября Трумэн, Эттли и Маккензи выпустили совместную декларацию, в которой выразили идею, постигнутую Бором сразу же после прибытия в Лос-Аламос в начале 1944 года:

Мы признаем, что применение новейших научных открытий в качестве методов и практики ведения войны привело к распространению доселе неизвестных средств уничтожения всего человеческого рода, против которых не может быть адекватной военной защиты и на которые ни одна нация не должна обладать монополией.