Читать онлайн «Символы славянского язычества». Страница 61

При вариативности в формах и приемах трансформации языческого ритуала на протяжении истории традиции разных этнических и локальных образований наблюдается общность основной тенденции. По мере утраты первоначальной идейной сущности, переосмысления ее и трансформации явления в знаковые и символические формы идет развитие фарсового начала. Наиболее яркое, образное и многообразное по формам и стилю выражения явление это приобретает в карнавале, оформляющемся в позднее Средневековье.

Для понимания форм претворения прежних объектов языческого ритуала в карнавальные персонажи особенно существенны великорусские «кикиморы». Знаковое выражение сущности преображения языческих форм культа предков в демонические персонажи в этой форме ряжения предстает весьма выразительно как в действиях основных персонажей, так и в атрибутах их и реквизите. Толстая пряжа на длинной палке с заострением на конце у «кикимор» (в образе кудлатых старух) означает долгую, надежную жизнь, палочные же удары, которыми они награждают девушек за насмешки их и хватание за ноги (что означает, по-видимому, тщетность попытки вывести старуху из дому), свидетельствуют о диаметральном переосмыслении и трансформации языческого обычая с перемещениями действий прежних объектов ритуала. Старшее поколение, отправлявшееся в обожествленный Космос ради благополучия молодого, не дожив на Земле отпущенного природой срока, своими решительными действиями в корне пресекает попытки молодых осуществить неразумные действия. Подобные перемещения действия с объекта языческого ритуала на субъект — отправителя его — особенно характерны для процесса трансформации свадебной обрядности на протяжении истории традиции.

В завершение действа сжигается чучело, избранный же на время карнавала «король» («царь» и т. п.), предстающий в шутовском обличье и являющийся объектом шуточного поклонения на всем протяжении карнавала, с одной стороны, и издевок под конец его с другой, благополучно возвращается восвояси. Карнавал в этом аспекте еще нуждается в специальном исследовании. Сопоставление основных элементов — хождение со звездой, избрание «короля», сожжение «старика и старухи» («демона», «ведьмы» и т. п.), высокие костры с устремленным в небо пламенем, крещенские «короли» «pohrebeń», хлестание веником «козы», бросание мальчика в море с благополучным возвращением его на берег и многие другие подобные действа, взятые в совокупности, заставляют воспринимать карнавал в значительной мере как трансформированную и переиначенную форму языческого ритуала, высмеивающую варварство его, с одной стороны, и выражающую торжество в связи с избавлением от варварского обычая — с другой.

Как ни много сделано в изучении славяно-балканской обрядности, образной системы и изобразительных средств реквизита ее, положение о ритуале проводов легатов в космический мир богов и обожествленных предков вносит существенные коррективы в трактовку генезиса, структуры и функциональной направленности языческих ритуалов и трансформации форм их в фольклорной традиции. Оно дает новое направление изучению истории, структуры, образной системы и изобразительных средств оформления реквизита ритуального комплекса и форм трансформации его в традиции разных народов, древних и современных.

Анализ трансформации языческой символики в фольклорной традиции позволяет проследить процесс переосмысления легатов в обожествленный Космос как по горизонтали (аналогии у разных народов), так и по вертикали (в соотношении с закономерностями календарной, свадебной и похоронной обрядности). Все это дает ключ к пониманию как генезиса, так и многообразия форм карнавальных образов и фарсовых карнавальных действ, а также буффонады в целом.

Рассмотрение космической символики, архаических антропоморфных, зооморфных и орнитоидных образов европейского карнавала посредством сочетания сравнительно-исторического метода со структурно-типологическим приводит к заключению о том, что в основе лежат трансформированные формы культа предков. Выявление генезиса и функциональной сущности архаических карнавальных образов, а также закономерностей семантической трансформации их приводит к положениям, вносящим коррективы в прежние теории (М. Бахтина, Д. Фрэзера, М. Арнаудова и др.). Особенно существенны они при обосновании положения: в основе карнавала лежит не просто «смеховая культура», а генетически очень сложная, многоступенчатая семантическая структура, восходящая к архаичейшим древнеиндоевропейским и праисторическим ритуалам, связанным с мифологическими мотивами о космических культурных героях.

При подведении итогов систематизации игрищ с мотивами смерти в календарной обрядности В. Я. Пропп поставил вопрос: «Почему похороны… превращаются в фарс?»{535}.

Сама постановка вопроса важна для понимания генетической связи традиционных календарных действ с похоронными мотивами, а также для выяснения генезиса традиционной похоронной обрядности. Сравнительно-исторический анализ обрядового комплекса приводит к заключению о том, что в основе этого явления лежит претворение протославянского ритуала проводов легатов в обожествленный Космос в разнообразные знаковые и символические формы в традиционной календарной и свадебной обрядности и перенесение (в переосмысленных и трансформированных вариациях) ритуальных действ при проводах посланцев на похороны покойников и поминальные действа. И если в погребальной обрядности мы в известной мере сталкиваемся с механистическим перенесением прощальных действ оргиастического характера в сочетании с почестями, выражающимися в словесно-песенном восславлении, разного рода драматизированно-игровых и спортивно-состязательных формах, а также действах пиршественного характера, то в календарной, в особенности же в свадебной обрядности они приобретают гораздо более сложные и разновариантные формы.

При вариативности в формах и приемах трансформации языческого ритуала на протяжении истории традиции разных этнических и локальных образований наблюдается общность основной тенденции. По мере утраты первоначальной идейной сущности, переосмысления ее и трансформации явления в знаковые и символические формы идет развитие фарсового начала. Наиболее яркое, образное и разнообразное по формам и стилю выражение приобретает оно в карнавале, оформляющемся в позднее Средневековье.

Итак, сравнительно-исторический анализ рудиментов языческой обрядности с аналогичными мотивами традиционной календарной и свадебной обрядности приводит к заключению о том, что выявленные аналогии представляют собой трансформированные рудименты протославянского ритуала проводов легатов в обожествленный Космос, то есть соответствия объясняются генетической общностью. В основе их лежит одно и то же явление, уходящее корнями в праисторию. Из разнообразия форм отображения явления в традиции разных славяно-балканских народов вытекает задача сравнительно-исторического анализа традиционной европейской обрядности в аспекте выявления в ней языческого слоя ритуала проводов в «иной мир». И при этом приходит на память заключение Эрнста Гроссе: «Кто пускается в область, никем еще серйозно не обследованную, не может рассчитывать на многочисленные ценные выводы; он может быть доволен, если ему удастся открыть к ним дорогу». Смею надеяться, что положение о рудиментарных формах протославянского ритуала проводов легатов в обожествленный Космос в славяно-балканской обрядности прокладывает путь к пониманию языческой символики комплекса архаических явлений обрядового цикла европейских народов, да и не только европейских.

В заключение уместно вспомнить положение крупнейшего филолога А. Мейе: «Отдельные мифологические или лингвистические совпадения могут быть случайными в силу конвергентного развития явлений или типологического характера, однако совокупность отдельных мотивов, внутренне не связанных, не может появиться случайно»{536}.

Какая связь, казалось бы, может быть между торжественным шествием с крапивником, почестями, воздаваемыми ему при драматизированной имитации погребения, в карнавальных ритуалах кельтских народов Британии и бросанием в море мальчика в заключительных действах испанского карнавала?

Между детской песенкой о божьей коровке и «похоронами князя»?

Между купальским костром и Германом в наводнение?

Между изваянием Германа в образе мальчика балкано-карпатского ареала и ребенком на политом элем и украшенном вечной зеленью рождественском бревне в британском очаге?

Между белорусским «кустом», украинской «тополей» и венгерским ряженым в маску старика, которого под Новый год гнали до околицы? Между южнославянским «гонением змей» в засуху и ужом на дереве в Полесье?