Читать онлайн «Грех и святость русской истории». Страница 91

Ключевой и принципиальный характер, который приняли в наше время проблемы экономики, естественно, обратил внимание Кожинова и на них. В ряде статей он подчеркивал значение государственного участия в экономике – в противовес идеологии «беспредельного рынка», доминирующей сейчас. Он подробно аргументировал это в применении к фундаментальным областям жизни: сельскому хозяйству и культуре. Обе они, как доказывает Кожинов, не могут быть построены и нигде сейчас не построены на основе чисто рыночных отношений. Сейчас обычно к таким исследованиям сразу примеряют вопрос: «за капитализм или за социализм?» Схоластичность подобной постановки вопроса видна особенно ярко при попытке примерить ее к этим работам Кожинова. Примеры государственной поддержки сельского хозяйства или культуры он заимствует в основном из практики США, так что он «за социализм» – в той мере, в какой США являются социалистическим государством!

В последние годы работы Кожинова все чаще приобретают характер исторического исследования, хотя, как правило, и не порывают с литературоведческой линией. История русской литературы выступает как один из методов исследования русской истории.

В этом отношении типично фундаментальное исследование «История Руси и русского Слова», опубликованное в последних семи выпусках «Нашего современника» за прошлый год. Опубликована лишь часть гораздо более обширного труда: его первая часть, охватывающая домонгольский период (VII–XIII вв.). Но одновременно это и введение в весь труд, его методологический и идейный фундамент. Поэтому исследование охватывает очень широкий спектр вопросов. Так, рассматривается специфический характер русского осознания своей истории: проявление здесь властной потребности покаяния, приводящее к гораздо более суровой оценке самими русскими жестокостей своей истории, чем это имеет место у других (во всяком случае, западноевропейских) народов. Или феномен «прерывистости» русского культурного развития, органическое включение в него, раз в несколько столетий, ценностей других цивилизаций. Как вспомогательные вопросы по ходу исследования, обстоятельно рассматриваются история крещения Руси (трактуемого как процесс, длившийся более века до официального его закрепления св. Владимиром), взаимоотношения Руси и Византии, Руси и варягов, Руси и Хазарии и многое другое. Характерной чертой всего труда является его насыщенность фактами и конкретными аргументами, в нем нет утверждения, которое нужно принять или отклонить на чисто эмоциональном уровне. Ядром всей опубликованной части труда Кожинова является изучение русского героического эпоса, основанное на большой массе фольклористских и исторических исследований, накопившихся к настоящему времени. Это требует рассмотрения ряда специальных вопросов: времени возникновения героического эпоса, истории его распространения, отражения в нем язычества и христианства. Параллельно разбирается и влияние героического эпоса на классическую литературу, и влияние его на эпос Скандинавии и Востока.

Одним из центральных факторов, оказавших, по мнению автора, влияние на формирование героического эпоса, является история взаимоотношений Руси и Хазарии в IX–XI веках. Он принимает концепцию, сложившуюся в трудах Артамонова, Гумилева, Плетневой и других, согласно которой Хазарский каганат был одной из «сверхдержав» той эпохи, распространившей свою власть до Днепра и тем самым подчинившей себе значительную часть Руси. Религией правящего слоя Хазарии был иудаизм, и борьбой против хазарского господства Кожинов объясняет многочисленные антииудаистские высказывания в древнерусской литературе начиная со «Слова о законе и Благодати» Илариона. Эту же концепцию он применяет к героическому эпосу. Часто былины трактуются как отражение борьбы Руси со степью. Конкретно имеются в виду либо войны с половцами, либо монгольское завоевание (сдвинутое в эпосе в большую древность, в эпоху св. Владимира). Кожинов выдвигает на первый план еще одну драматическую эпоху, формировавшую эпос: борьбу с «хазарским игом». Исследование завершается подтверждающим эту концепцию ярким разбором былины «Илья Муромец и жидовин».

Последняя тема подводит к одной линии в творчестве Кожинова, которая сильно влияет на его оценку и на отношение к автору. А именно: Кожинов не отказывается от обсуждения того влияния, которое оказывают (или оказывали) на русскую и мировую историю определенные течения еврейского национализма. Говоря о современности, он четко отделяет это течение от евреев как нации. Для его характеристики он использует термин «сионизм», подчеркивая, что тот же термин применяется в названии работы Кожинова «Сионизм Михаила Агурского и международный сионизм». Недавно скоропостижно скончавшийся Михаил Самуилович Агурский был активным деятелем движения за выезд советских евреев в Израиль и построение там еврейского национального государства. Этому движению Кожинов противопоставляет то, что он называет «мировым сионизмом», – движение, представляющее, по его словам, «вовсе не собственно национальное, но международное политическое (и основывающееся на грандиозной экономической мощи) явление». В нем участвует только одно, весьма специфическое течение еврейского национализма, с одной стороны – далеко не составляющее большинства всех поддерживающих «мировой социализм», а с другой – отнюдь не исходящее из интересов еврейской нации и легко этими интересами жертвующее.

Такого сорта размышления находятся под негласным, но строгим запретом в широком слое нашей (и тем более западной) интеллигенции. И на Кожинова изливался поток обвинений в «антисемитизме». Он не раз разъяснял свою позицию, доказывая, что обсуждение поднятых им вопросов необходимо. Для евреев – так как отмеченное им течение не только не исходит из интересов еврейского народа, но не раз ввергало его в трагические катастрофы. Для русских – так как они не могут принять запрет на обсуждение какого-либо из аспектов своей истории.

Заканчивая свой обзор, отмечу, что, как у всякого нормального человека, взгляды Кожинова по различным вопросам со временем менялись. Так, в одной работе он утверждает, что, будучи студентом, не был свободен, как и большинство его товарищей, от «культа Сталина» – хотя в его публикациях я ни одного следа этого не смог обнаружить. В его работах 60-х – 70-х годов встречаются цитаты из Маркса, Энгельса и Ленина как ссылки на авторитеты, взгляды которых придают больше веса мыслям автора. В 80-е годы Кожинов часто обращался к оценке роли Ленина как государственного деятеля в послереволюционный период. Он противопоставляет Ленина его окружению – Троцкому, Бухарину, Сталину, – исходившему, как показывает Кожинов, из одной и той же разрушительно-революционной идеологии. Он приводит аргументы в пользу того, что Ленин противился совершавшейся тогда грандиозной ломке всей жизни (в частности, проявлял заботу о сохранении некоторых исторических и культурных памятников). В самые последние годы в работах Кожинова я подобных оценок Ленина не обнаружил.

Я попытался дать очень суммарный обзор тех работ Кожинова, которые казались мне наиболее значительными для культурной жизни нашей страны. Мое желание было – дать по возможности объективную картину. Любая критика тех или иных точек зрения автора была бы в таком обзоре неуместной (да и таких точек зрения, которые у меня могут вызвать возражения, – очень мало). При таком сжатом изложении многочисленных и глубоко аргументированных мыслей многое, конечно, теряется. Возникает и вероятность ошибочной интерпертации тех или иных взглядов – за все такие случаи заранее приношу свои извинения. Но в заключение я хочу передать свое субъективное впечатление. После долгого беспощадного подавления мы переживаем труднейший процесс восстановления русского национального самосознания, всех его аспектов. Мало можно назвать людей, сделавших для этого столько, сколько сделал Кожинов.

Брать это интервью у Вадима Валериановича Кожинова для газеты «Завтра» должен был мой коллега и добрый приятель Денис Тукмаков, философ по образованию. Но что-то у него тогда не сложилось, и в старый дом у Нового Арбата по заданию редакции пришлось отправляться мне. На дворе стоял январь 2000 года, только что, в декабре, прошли очередные выборы в Государственную думу, и на смену Ельцину пришел Путин.

Нельзя сказать, что к тому времени я совершенно ничего не знал и не слышал о предстоящем собеседнике – для человека, хоть как-то причастного к интеллектуально-политическим спорам конца 80-х – начала 90-х годов, это было невозможно уже тогда.

Как известно, Кожинов не занимал никаких официальных постов, не был обременен академическими званиями, но безусловно считался (и безусловно являлся) одним из лидеров патриотического крыла отечественной культуры. Не случайно еще в первой половине 80-х годов, когда предперестроечная битва за умы и настроения советского общества выплеснулась наружу, именно по Кожинову тогдашние «демократы» били прямой наводкой из всех калибров имевшегося у них «информоружия».