Читать онлайн «Родная старина». Страница 212

По решению Рады, оба гетмана и самые знатнейшие паны, а также несколько тысяч пленных были отданы татарам. Сверх того, казаки поделились с ними и богатой добычей.

Украинские казаки: гетман, писарь, сотник, полковник, казак

Хмельницкий отслужил благодарственный молебен и устроил пир казацким старшинам и мурзам; простым казакам выкачено было двадцать пять бочек горилки (водки). На Запорожье с вестью о победе посланы бунчуки, булавы, взятые у поляков, тысяча талеров запорожскому братству на пиво, а триста на сечевую церковь…

После Корсунского побоища Хмельницкий стал под Белой Церковью.

Вести о желтоводском и корсунском погромах быстро разносились повсюду. Восстание запылало по всей Украине. В это время умер Владислав, и наступило в Польше бескоролевье, – это развязывало Хмельницкому руки: он постоянно выставлял на вид, что поднял восстание не против короля, а против всемогущего польского панства, творившего вопиющие насилия и беззакония, стеснявшего даже и короля. Чтобы выиграть время и побольше набраться сил, Хмельницкий завел с польским правительством переговоры, а тем временем повсюду, по всей Украине, по обе стороны Днепра, поднимались народные силы!.. Крестьяне кидали свои обычные занятия, перековывали свои косы и серпы в сабли да копья или просто, за недостатком оружия, с косами и дубьем шли толпами к Богдану, а тот распределял их по полкам или, выбрав из их же среды отважного и ловкого вожака, пускал их «очищать Русскую землю», как выражались тогда. Иные ватаги хлопов, даже и не сносясь с Хмельницким, сами выбирали себе удалого атамана и отправлялись на свою страшную работу. «Хлопская злоба» против панов-притеснителей, которая долго таилась, теперь прорвалась с неудержимой силой и запылала по всей Украине. Панам, ксендзам и жидам пощады не было… Всюду, где появлялись гайдамаки – так звались эти шайки озлобленных хлопов, – в деревне ли, в местечке ли, панские слуги, обыкновенно русские, приставали к ним, и не было спасения господам! Их же собственные слуги вязали их и отдавали в руки гайдамаков. А те предавали их бесчеловечным истязаниям: резали, топили, распиливали пополам, буравили глаза, сдирали кожу – словом, творили все, что только могут совершать грубые, озлобленные люди, дошедшие до зверской свирепости… Нередко тут же, на месте кровавой расправы с паном и его семейством, среди трупов, начинался дикий разгул: потоками лилось дорогое панское вино, пили, пели, плясали… Случалось и так, что какой-либо пан со своей командой из шляхтичей застигал в замке мертвецки пьяных гайдамаков и в свою очередь творил над ними жестокую расправу; впрочем, это было очень редко. Все паны искали спасения в бегстве; но спастись было трудно. «Каждый хлоп – наш неприятель, каждое русское местечко и селение – гнездо врагов!» – говорит дворянин-современник. На каждой тропинке беглецы могли встретиться с ужасными гайдамаками.

С дикой враждой нападали они на католические костелы и монастыри и предавали поруганию католическую святыню: образа простреливали или рубили, ксендзов и монахов секли и истязали пред алтарями, топтали ногами священные предметы… Сохранилось предание, что в одном костеле гайдамаки повесили над главным алтарем ксендза, жида и собаку и написали: «Ксендз, жид да собака – усе вира одинака». Свирепая народная вражда не оставляла в покое и мертвых: гайдамаки врывались в панские усыпальницы и выкидывали из гробов тела и кости! По ночам всюду виднелись зарева пожаров: то горели монастыри, костелы да панские замки!..

Ярость черни, казалось, была ненасытна. Несчастные евреи были избиваемы тысячами… Гайдамацкие бесчисленные загоны (шайки), по словам летописи, кружили по всей стране. Гибель грозила ежечасно не только панам, ксендзам и евреям, но и всем тем, кто не содействовал гайдамакам; они держались такого правила: кто не за нас, тот против нас. Не один молодой щеголь, даже из русских, подбривавший голову на польский лад и рядившийся в польский кунтуш, поплатился жизнью, по словам летописца, в это ужасное время за свое щегольство.

Лучшие русские люди на Украине, хотя, конечно, возмущались дикой злобой, с какой рассвирепевший народ расправлялся с исконными врагами своими, были уверены в ту пору, что настал для них час свободы.

– Приспел час, желанный час! – восклицали православные священники, призывая народ к борьбе. – Настало время возвратить свободу и честь нашей вере, поруганной, униженной!..

Паны или гибли от рук гайдамаков, или бежали с Украины, но не погиб и не бежал один из злейших врагов православия и русского народа – князь Иеремия Вишневецкий. Он еще при начале восстания собрал около восьми тысяч шляхтичей, живших в его громадных владениях, и вел жестокую борьбу с гайдамацкими загонами, свирепствовал и злодействовал не меньше их. Горе было врагам, попавшимся в его руки! Он беспощадно вешал, сажал на кол, рубил головы. Но особенно свирепо расправлялся он со своими подданными, если они переходили на сторону гайдамаков и затем попадались к нему в руки. Местечко Немиров, принадлежавшее ему, перешло на сторону казаков. Вишневецкий пришел в ярость, когда узнал, что его рабы больше не повинуются ему; нагрянул с отрядом своих на местечко и после упорного боя ворвался в него.

– Подайте мне виновных! – кричал он, собравши уцелевших жителей, которые, дрожа от страха, клялись, что они не изменники и готовы исполнить волю своего повелителя.

Чтобы как-нибудь избавиться от беды, они указали на некоторых.

Вишневецкий велел мучить всех, кто казался ему сколько-нибудь подозрительным. Несчастным вырывали глаза, рубили пополам, сажали на кол, обдавали кипятком, мучили такими муками, говорит летописец, каких и поганым не выдумать.

– Мучьте их! – кричал в каком-то диком исступлении Вишневецкий. – Мучьте так, чтобы они чувствовали, что умирают.

Если один из просвещеннейших польских магнатов того времени способен был к такому зверству, то нельзя и удивляться свирепости грубой черни, измученной вековым рабством!

Все усилия Вишневецкого, несомненно талантливого вождя, справиться с гайдамаками оказались ничтожны – они разбивались о громадную силу народного восстания. Не раз Вишневецкий уничтожал шайки гайдамаков, но являлись новые, еще более грозные, – вырастали они позади него, впереди, со всех сторон…

Народное восстание было подобно страшному пожару, охватившему целый город… Губительный огонь всюду проникает, все пожирает, что может гореть. И жалкими оказываются дерзкие попытки гасить могучее пламя! Сначала оно тихо, воровски пробиралось по более удобным путям и закоулкам, выбиваясь наружу то там, то сям, и казалось, борьба с ним была еще возможна. Но пропущено удобное время; огонь вошел в силу; он быстро охватывает весь город и пожирает с треском все ему доступное, пока не испепелит всего…

Вишневецкий принужден был отступить до Збаража, своего родового города. Здесь уже хозяйничали повстанцы: его дом и замок были разорены, церкви уничтожены, кости предков его выкинуты на поругание. Он увидел, что борьба с восстанием для него невозможна, распустил шляхтичей, а сам поехал на сейм. Загоны гайдамаков наполнили всю Волынь, Подолию и Галицию…

На сейме отложили на время избрание короля, а занялись вопросом об усмирении мятежа: паны видели, что восстание грозит гибелью их могуществу, и действовали на этот раз с небывалым до тех пор единодушием. Несколько недель польское правительство показывало вид, будто готово вести переговоры с казаками, а тем временем собрано было большое войско, сорок тысяч, преимущественно из шляхтичей: при сборе его был отдан приказ не доверяться хлопам, а полагаться лишь на людей благородных и чужеземцев. Так как гетманы были в плену, то избраны были три вождя из знатнейших фамилий: Остророг, человек ученый и большой знаток латыни, Конецпольский, восемнадцатилетний юноша, и князь Заславский, пан, до крайности изнеженный и преданный роскоши. Хмельницкий в насмешку говорил, что поляки выбрали себе предводителями «латыну, детыну да перыну». Сейм, конечно, видел и сам несостоятельность избранных вождей и назначил к ним совет из десяти лиц, – не подумали, как видно, о том, что на войне многоначалие гибельно, что тут нужен один решительный и облеченный сильной властью вождь. Вишневецкий, более других способный быть главнокомандующим в то опасное время, был при выборе обойден: его недолюбливали паны за высокомерие и слишком властный нрав.

С самого начала было видно, что никакого толку от собранного ополчения не будет. Это исключительно панское войско блистало, по сказанию современников, необычайной роскошью: паны-гусары щеголяли своими дорогими конями, бархатными кунтушами, подбитыми дорогими мехами, саблями и кинжалами в серебряных оправах; на шапках кисти сверкали драгоценными камнями, на шеях блистали золотые цепи, на ногах серебряные и позолоченные шпоры; чепраки были вышиты роскошными узорами, стремена серебряные… За панами шел в поход целый обоз с бесчисленными богатствами: тут были собольи шубы, роскошные одежды, серебряная посуда, меды, вина, варенья… При каждом пане была целая дворня – всевозможные слуги, лакеи, повара. Пиры с песнями и музыкой шли с утра до ночи. «При виде этого войска, – говорит польский историк, – можно было подумать, что оно собралось на свадьбу».