Читать онлайн «Основания русской истории». Страница 127

Предрешенность женитьбы Владимира Игоревича можно вывести также из того, что молодой княжич выехал к отцу «из Путивля», только что полученного им в удел, т.е. уже не княжичем, а князем, что неизменно предшествовало свадьбе, которая, таким образом, завершала выделение юноши из семьи и свидетельствовала о его самостоятельности и независимости56.

Тем самым разрешается и вопрос, неоднократно поднимавшийся исследователями «Слова…», о причине именно в Путив-

письменной, либо в устной форме между мужчиной и женщиной, (каждый) из которых находится в возрасте, соответствующем союзу, - для мужчин начиная с пятнадцати лет, для женщин - с тринадцати лет, по обоюдному их желанию и с согласия родителей» [II, 1] (Эклога. Византийский законодательный свод VIII века. М., 1965, с. 44-45).

55 Как сообщает Ипатьевская летопись, в конце февраля того же 1185 г., отказываясь участвовать в совместном походе Святослава Всеволодовича и Рюрика Ростиславича на половцев, Ярослав Святославич, князь черниговский «молвяшеть бо тако: азъ есмь послалъ к нимъ моужа своего Ольстина Олексича, а не могоу на свои моужь поехати» [Ип., 636].

56 Подробнее о событиях 1185 г. см.: Никитин А.Л. «Слово о полку Игореве». Тексты. События. Люди. М., 1998.

ле, а не в Новгороде Северском, «плача» Ярославны, матери Владимира Игоревича, которая именно в «стольном граде» своего сына должна была ожидать возвращения мужа и первенца с невесткой.

Текст «Слова…» сохранил еще одну любопытную деталь, так и не понятую многочисленными исследователями древнерусской поэмы, более того, истолкованную в прямо противоположном смысле. Речь идет о желании Игоря «копие приломити конець Поля половецького», что всегда воспринималось как желание вступить в бой с половцами. Между тем, выражение «приломить копье», т.е. ликвидировать возможность продолжения боевых действий, было этикетной формулой заключения мира, тем более, что указывалось, где это должно произойти: не в Поле, а на его границе. Существование схожего обычая отмечено и в русско-литовских летописях под 1375 г., где Ольгерд, заключая мир с московским князем Дмитрием Ивановичем выговаривает себе право «копье о стену замковую сокрушити»57, что, наряду с заключением мира, подчеркивает характер его «завоеванности».

Но если всё так, как возник традиционный взгляд на события?

Как показала в одной из своих работ Л.П.Жуковская, «Слово о полку Игореве» попало к А.И.Мусину-Пушкину в списке, созданном в последней трети XV в. Между 1185 г. и этой датой текст поэмы неоднократно переписывали и перерабатывали, причем орфография, как показала исследовательница, позволяет с уверенностью говорить, по крайней мере, о трех серьезных

57 «А по долгих намовах дался Олгерд для еднаня и примиря, еднак же под кондициами, абы ему вольно было з частю рицерства литовского и панами переднейшими до замку Московского збройно въехавши копию о стену замковую скрушити, а для безпечности примирья границ литовских з Москвою по Угру реку, абы сам князь Димитрий з митрополитом и з боярами своими присягою потвердил, выправу военную ему и войску его литовскому заплатил, що все великий князь московский исполнити обецал. А Ольгерд тежь перестаючи на кондициах умовленых доброволне поданых без жадной войны, въехал в замок Московский доброволне отвореный, там же в церкви Димитрия князя привитал, и, даючи ему красное великодное яйце, молвил: «Видиш, княже Димитрий, хто з нас раней на войну встал». А отдавши яйце, копие свое скрушил о браму, абы Москва памятала, же литва з Олгердом была в Москве и копие свое Олгерд крушил о браму» (ПСРЛ, т.32. Хроника Литовская и Жмойтская. М., 1975, с. 61). В Евреиновской летописи речь идет о том, чтобы Ольгерд «приклонил» (по-видимому, «преломил») свое копье (ПСРЛ, т. 35. Летописи белорусско-литовские. М., 1980, с. 223-224). За указание на этот текст искренне благодарю И.Г.Добродомова.

редактурах58. Как при этом менялось его содержание, сказать трудно. Однако перестановки, которые предлагал сделать в поэме Б.А.Рыбаков, «пополняя» ее текст «Словом о погибели земли Русской»59, еще раз напоминают о фрагментарности сохранившегося текста.

Сейчас можно думать, что самые серьезные изменения «Слова…» могли иметь место после Куликовской битвы, будучи инспирированы ею. Для читателей и слушателей конца XII в. факт пленения русских князей половцами не представлял трагедии, поскольку надо всем главенствовал счастливый конец. После 1237-1238 гг. такой взгляд был невозможен уже потому, что половцы-кипчаки составляли основную массу ордынского войска, т.е. являлись безусловными врагами. Не случайно уже в Основной редакции «Сказании о Мамаевом побоище», восходящей к первой четверти XVI в., Дмитрий для выяснения замыслов Мамая снабжает посольство к нему толмачами, знающими «язык половецкий»60. Таким образом, действительные антиполовецкие настроения на Руси следует датировать не столько ХI-ХII, сколько ХIII-ХV вв., поэтому в новой исторической реальности, после победы над Мамаем, переработчик «Слова…» задним числом обращался к московскому князю Дмитрию Ивановичу, говоря, что «Дон ти, княже, кличет, зовет князи на победу».

Еще раз «Слово…» было извлечено из-под спуда во второй половине XV в., когда впервые в Московском государстве, окончательно освободившемся от ордынского ига и сочетавшемся в лице Ивана III браком с Софьей Фоминичной, как с последней реликвией погибшей Византии, возник естественный интерес к собственной истории. Именно в это время на основе «Слова о полку Игореве», заимствуя текст и замысел, была написана «Задонщина», занявшая в литературном процессе место древнерусской поэмы. Этим и только этим объясняется отсутствие последующих списков «Слова…», тогда как сама «Задонщина» представлена шестью известными списками. Для нас безусловная удача, что после такой кардинальной переработки «Слово…» сохранило свой первоначальный эпилог, где возглашается «слава» Владимиру Игоревичу. Это и был тот первый и главный итог поэмы, логическое завершение событий 1185 г.,

58 Жуковская Л.П. О редакциях, издании 1800 г. и датировке списка «Слова о полку Игореве». // «Слово о полку Игореве» и его время. М., 1985, с.68-125…

59 Рыбаков Б.А. «Слово о полку Игореве» и его современники…, с. 68-85.

60 Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982, с. 29.

когда истинным героем оказывался не воин, а молодожен, скрепивший своим браком союз Руси и Степи.

Если поразмыслить, в условиях кровавой феодальной усобицы, в условиях религиозной и национальной розни, подогреваемых на Руси византийским императором и константинопольской Церковью, для которых половцы неизменно были врагами и «погаными», подобный призыв к миру и дружбе народов становился актом высокого героизма и подлинного патриотизма. И в этой обстановке личность новгород-северского князя предстает нам в неожиданном освещении. Будучи феодалом, человеком своей эпохи, вынужденным участвовать в княжеских усобицах (к слову сказать, летописи ни разу не указывают его их инициатором), Игорь Святославич по праву стал подлинным народным героем, потому что проводил постоянную линию против национальной и конфессиональной ограниченности, выступая за мир между народами, между Русью и Степью.

В XI в. к этому призывал Боян; в конце XII в. этот призыв вместе с возрожденными поэмами Бояна был снова поднят автором «Слова…».

Похоже, имя сына Игоря читалось и в начале поэмы. В одной из своих популярных работ Б.А.Рыбаков категорически заявил, что во фразе «Почнемъ же, братие, повесть сию от старого Владимира до нынешнего Игоря» имя Игоря «или вставлено позднее, или неудачно перемещено»61, хотя дальше этого не пошел. С его заключением можно согласиться. Сохранившееся в тексте противопоставление «старого» - «нынешнему» требует соответствия имен, а из всех возможных «Владимиров» в данной ситуации возможен только Владимир Игоревич, поскольку его именем поэма и завершается. Появление здесь имени его отца легко объясняется ошибкой переписчика, если, исходя из ритмической структуры текста, представить первоначальное написание этой фразы как «от старого Владимира до нынешнего Игоревича».

Более того. Фраза «спала князю умь похоти и жалость ему знамение заступи», не понятая уже последующими переработчиками текста, по всем канонам лексики и грамматики древнерусского языка сообщающая, что «князем овладела мысль («умь») о жене («по хоти») и желание заслонило ему предзнаменования», которые предупреждали об опасности, не содержала никакой загадки62, подтверждая, что первоначальным героем поэмы о