Читать онлайн «Всемирная история. Том 1. Древний мир». Страница 127

Надо предположить, что римский сенат, занятый в последнюю четверть века внутренними смутами и вопросами, запустил внешнюю политику и совсем упустил из виду строгое наблюдение за римскими чиновниками, которые были представителями римской власти для подданных римского государства на его отдаленных окраинах. Особенно на положение дел в странах, лежащих к востоку от Эгейского моря, сенат совсем махнул рукой и в течение целой четверти века известно только о единственном положительном мероприятии сената в вышеупомянутой местности — об обращении Киликии (на юго-востоке Малой Азии) в римскую провинцию (102 г. до н. э.), в тех видах, чтобы обуздать возрастающее морское разбойничество, которое именно здесь и находило себе приют и убежище. И при этом римский сенат совершенно безучастно относился к начинавшемуся распадению громадного царства Селевкидов, как и к династическим спорам и неурядицам в Египте. Сирийская монархия, после поражения при Магнесии оттесненная к западу и предоставленная преобладавшему в ней восточному элементу, более и более приходила в упадок: между тем как с востока напирал воинственный народ парфяне, овладевший даже Месопотамией. Одна часть царства за другой, отпадая, становились самостоятельными, и со времен Антиоха Великого, со времени битвы при Магнесии, этот процесс отпадения шел непрерывно. Уже при этом царе отпала Армения; при втором его преемнике, Антиохе IV Эпифане (175–164 гг. до н. э.), который увлекся несчастной идеей внесения возможно большего единства в царство при помощи ревностного и местами даже насильственного распространения эллинизма в виде языка, нравов и религии эллинов, — поднялось знаменитое восстание иудеев под геройским предводительством рода Маккавеев.

Монета Антиоха IV Эпифана.

Восстание это также закончилось отпадением Иудеи, образовавшей самостоятельное целое. Вскоре остатки обширного царства подверглись дальнейшему расчленению при посредстве бесконечных споров о престолонаследии. В Малой Азии еще держался кое-какой порядок, поддерживаемый опасением римского могущества, т. к. Пергамское царство было обращено в римскую провинцию Азия. Здесь, рядом с подчиненными Риму Вифинией и Каппадокией, на юго-восточном побережье Черного моря, существовало небольшое Понтийское царство, которое еще со времен Артаксеркса II было самостоятельным, а с 120 г. там правил царь Митридат — шестой государь этого имени. Митридат VI носил греческое прозвание Евпатора, и в его родословном древе действительно могли быть кое-какие греческие отпрыски.

Монета Митридата VI Эвпатора.

АВЕРС. Голова Митридата в диадеме.

РЕВЕРС. Пегас, звезда, полумесяц и монограмма; подпись по-гречески «ЦАРЬ МИТРИДАТ ЕВПАТОР», по краю — венок из плюща и винограда.

Золотая монета Пантикапея.

АВЕРС. Голова Пана.

РЕВЕРС. Грифон, держащий в пасти наконечник копья; надпись по-гречески: «ПАН».

Бронзовая монета Фанагории.

АВЕРС. Голова Вакха.

РЕВЕРС. Колчан и сокращенное название города по-гречески: «ФАНАГОРИЯ».

Когда после юности, полной всяких приключений, он наконец утвердился на своем троне, то постарался показать себя сторонником и поклонником эллинизма, хотя и в добре, и в зле был вполне восточным деспотом. От природы он был богато одарен: громадный ростом, несокрушимый по телесной силе, которую невозможно было истощить никакими усилиями, никакими излишествами, он обладал превосходной памятью и притом был способен усвоить себе именно такую долю греческого образования, какую могла воспринять его, в сущности, очень грубая и дикая натура варвара. Он обладал честолюбием произвольного, привычного к насилию, необузданного деспота, и ему удалось даже несколько расширить свое царство за счет его более слабых соседей — Армении, Вифинии и Каппадокии. И на север от Черного моря, и на восток он также сделал кое-какие приобретения. Греческие колонии, некогда, в лучшие времена, основанные в этих странах — Диоскурия, Пантикапей, Фанагория, Херсонес, — угрожаемые скифскими племенами, покинутые на произвол судьбы своими земляками, не защищаемые и римлянами, весьма охотно подчинились власти государя, который хоть наполовину был греком, или, по крайней мере, выказывал себя греком. Он и соединил все эти колонии под названием одного общего Боспорского царства. При этом округлении своих владений он, однако, уже столкнулся с римлянами. Сулла в 92 г. до н. э., будучи претором в Киликии, изгнал из Каппадокии одного из военачальников Митридата, а римский уполномоченный Марк Аквилий тотчас явился в Вифинию и Пафлагонию, когда Митридат и туда стал проникать со своими кознями. Тем временем, однако, дела на западе сложились так, что для честолюбия Митридата, для его страсти к приобретению, для его ненависти против той силы, которая его сдерживала и стесняла, — открылись обширнейшие горизонты.

Началась италийская союзническая война против Рима. Одновременно с ней подняли голову и ненависть, и озлобление, которые успело возбудить против себя вырождающееся римское господство в Малой Азии и в Греции. У всех врагов Рима и силы, и мужества поприбавилось. Пламенной фантазии их понтийский царь явился уже как бы представителем если не всего эллинизма, то, по крайней мере, — свободы народов, и лесть, неотступно окружающая сильных мира сего, внушила и самому Митридату такое же воззрение на его деятельность. Его агенты и вербовщики рассылались повсюду; он вошел в отношения даже с италийцами. Но он не сумел ни избрать удобного момента для начала своих действий против Рима, ни найти в себе ту быструю решимость, которая была необходима. И вышло так, что римляне, покончив союзническую войну, объявили войну Митридату сами, т. к. все поводы к тому уже были в виде его враждебных действий против римских вассалов — правителей Каппадокии и Вифинии.

На 88 г. до н. э. были избраны в консулы Луций Корнелий Сулла и Квинт Помпей Руф, причем первый был назначен главнокомандующим на войну в Азии. Его воинские таланты еще раз самым блестящим образом выказались в союзнической войне, и ее окончание большинством ставилось именно ему в заслугу, между тем как Марий, ненавидевший Суллу со времен югуртинской войны, не нашел возможности особенно отличиться в этой последней войне. Не может быть никакого сомнения в том, что эта война для Суллы пришлась как нельзя более кстати: дала ему возможность сблизиться и с войском, которое всюду готово было за ним следовать, если бы внутренние неурядицы Рима того потребовали. Думал ли он сам об этом — с полной определенностью сказать трудно, хотя и можно предположить по отношению к человеку с таким светлым умом, как у Суллы, который спокойно и трезво смотрел на действительность; во всяком случае, противники Суллы очень опасались его дальновидных планов. Стареющему Марию, при его громадном честолюбии, было невыносимо даже подумать о том, что не он, а другой, и что именно Сулла должен был вести большую войну в Азии. Его честолюбие нашло себе поддержку в стремлениях другого честолюбца, трибуна Сульпиция Руфа, который до того времени принадлежал к партии сената, а тут, по неизвестным причинам, явился вдруг во главе народной партии. Сульпиций уже в то время, когда Сулла отправился в Нолу, к войску, выступил с двумя законопроектами: по одному законопроекту предлагалось разделить новых полноправных граждан по существующим уже трибам; по другому — требовалось возвращение всех высланных из Рима во время насильственной реакции, последовавшей за убийством Друза. Сулла возвратился из-под Нолы, чтобы противодействовать проведению этих законопроектов: однако на форуме сила оказалась на стороне Сульпиция, который окружил себя многочисленной свитой вооруженных приверженцев (он называл эту свиту «антисенатом»). После свалки, в которой жизнь Суллы подвергалась серьезной опасности, консулы были вынуждены отказаться от противодействия законопроектам. Они были приняты народом. Сулла вторично поехал к войску, отправление которого на Восток было крайне необходимо из-за оборота дел в Азии и Греции, как вдруг Сульпиций выступил в Риме с новым предложением, относительно которого уже заранее условился с Марием. По этому предложению у Суллы надлежало отнять его звание главнокомандующего и ведение войны против Митридата поручить Марию в качестве проконсула. Комиции были в полной силе, и народ принял предложение Сульпиция. И вот двое военачальников, посланных Марием в лагерь под Нолой, явились туда, чтобы от имени Мария вступить в командование войском Суллы. Но все войско было уже на стороне Суллы. Сохранилось известие, по которому послы парфян, при одном из съездов с Суллой, выразили удивление, узнав, что этот человек — не первый в Риме: «Ну, да верно он скоро там первым будет!» — так заключили они. Он до такой степени производил впечатление человека, рожденного для власти, что это чарующее впечатление его выдающейся личности в полной силе подчинило ему все войско. Он ни на минуту не усомнился в том, как ему следовало поступить: в кратких словах изложил перед своим войском то, что предполагал делать, и из рядов раздались крики, выражавшие готовность войска всюду за ним следовать. И вот он со своими шестью легионами двинулся к Риму. Да и почему бы не двинуться? Насилие было обычным в данное время. Сенат попытался было выслать ему навстречу послов, предлагавших посредничество, но он дал им краткий ответ: «Иду освободить город от его тиранов», и двинулся дальше. Близ города к Сулле подоспел его сотоварищ Помпей, затем произошла стычка между его войском и войском Мария и Сульпиция, которые не успели надлежащим образом подготовиться к вооруженному столкновению. После краткого ожесточенного боя в Эсквилинском предместье Рима и Марий, и Сульпиций должны были спасаться бегством через одни из незагражденных еще ворот Рима, а легионы Суллы раскинули свои шатры на форуме.