Читать онлайн «Романовы. Ошибки великой династии». Страница 65

И о втором детище новой России

В системе ценностей «реаль полит и к» («реальная политика»), первое детище Петровской России – новая армия. Второе – Санкт-Петербург.

И уж если обратиться к заглавию выше разбираемой книги, «Проклятый император»… знаете, с этими проклятиями вообще происходят странные вещи. Самое известное из них, конечно, «Петербургу быть пусту!»

Изречено это, как известно, отставной царицей Евдокией Лопухиной. Далее в «первоисточниках» этого «пророчества», как описано Алексеем Толстым, идёт копошение каких-то «… баб-ворожей, кикимор» . Но, как теперь толкуется интеллектуалами, старомосковскими жрецами, это была справедливая реакция православного народа на жертвы Северной войны, строительства столицы. Понаписано об этом «пророчестве» удивительно много, так что зауряднейшую женщину, обиженную разведёнку, позже наказанную за блуд, вывели прямо в библейские пророчицы. Обиду Евдокии можно и понять, и даже как-то залиговать с общенародной обидой: слом уклада жизни.

Но поставить Петербург против святой России – нет, не сойдётся у вас! Ведь в православном Питере же родилась и блаженная Ксения Петербургская . Традиция старомосковских блаженных не прервалась, а кое-что, из записанного о блаженной Ксении, должно бы примирить и даже умилить всех проклинающих Петербург… Строители церкви на Смоленском кладбище замечали, возвращаясь утром на работу, что ночью кто-то им в помощь поднимал кирпичи на верхние этажи. Проследив однажды, застали блаженную Ксению, с молитвами всю ночь носившую кирпичи.

Одна из самых почитаемых русских святых – на стройке Петербурга, это вам не бормотание кикимор, навьи чары, куриные лапки, шептанье на воду…

И если ещё вдуматься… сбылось то проклятие в одном очень неожиданном смысле: «Петербургу быть пусту… от захватчиков!»

Ведь это – единственная из русских столиц, оставшаяся неприступной! Не бравшейся врагом. Если вспомнить в празднуемый «год 1150-летия Русского государства» всю череду его воплощений: Русь Древняя, Киевская, Владимирско-Суздальская, Московская… и, соответственно, столиц, от Новгорода, Киева, Владимира и до… Петербург остался единственным пустым – от врага. В свой ленинградский «блокадный» период давший, наверное, и самый высокий в мировой истории пример героизма.

Правда, он же, будучи Петроградом, оказался прочно связан ещё с одной тенденцией, о которой подошло время вспомнить в связи уже с заглавием книги – «На дне династии». Усталость (части) народа от жертв, может, даже от Цивилизации (Петербургской) вообще, принесла этому городу тяжёлое звание «колыбели революции».

Усталость и безверие самой верхушки элиты и одновременно самого народного низа сошлись по времени и месту именно в Петрограде 1917 года.

И тут же ещё одна отсылка к моему любезному Мельхиоровому веку . Проверьте: вся возня с пророчеством «Петербургу быть пусту!» , его комментарии, смакования – 95 % ссылок – Мережковский, Волошин, Устрялов (который Н. В.), Ахматова, Булгаков – это всё она, та «самая утончённая (по Бердяеву) , в истории России культура».

И царицей Авдотьей заклятый,

Достоевский и бесноватый,

Город в свой уходил туман…

Ахматова. «Поэма без героя»

Так с неизбежностью вернулась одна из предыдущих тем: Мельхиоровый (он же Серебряный) век, в живом его сопоставлении с Золотым:

Люблю воинственную живость

Потешных Марсовых полей,

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость,

В их стройно зыблемом строю

Лоскутья сих знамён победных,

Сиянье шапок этих медных,

Насквозь простреленных в бою.

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром,

Когда полнощная царица

Дарует сына в царской дом,

Или победу над врагом

Россия снова торжествует…

Пушкин. «Медный всадник»

Оценка Петровских реформ на саммите императоров, «Эрфурт-1808»

Хотя я и подкрепил свою точку зрения объективными цифрами, частными свидетельствами русского «Военного вестника» и такого специалиста, как военный историк, генерал-майор Генерального штаба Андрей Петров, а всё же в нашем заочном споре с Солоневичем, Буровским и иже с ними чувствуется один важный изъян, общий для всех нас, вольных писателей XX–XXI веков. Временн а я удалённость, вольность, несвязанность нашего выбора «своего монарха», «своего исторического периода» делает этот выбор… – Более объективным? – Хорошо, если бы так! Но уж точно – более легковесным, похожим на… популярное разделение на поклонников Лемешева и Козловского, или фанатов «Спартака» и «Динамо»…

Противопоставить такому вольному выбору хорошо бы оценку человека более близкого той эпохе, вовлечённого в исторический процесс. Из своих «исторических запасников» могу предложить довольно знаковую фигуру, высказавшуюся по данному вопросу в обстоятельствах уж точно уникальных, неповторимых в мировой истории.

Глава Священного синода, министр, друг юности царя Александра – князь Александр Николаевич Голицын, чьи записки мне довелось внимательно перечитать во время работы над упоминавшейся книгой «Голицыны и вся Россия» (2008) . Именно князя Голицына император Александр взял с собой на знаменитую Эрфуртскую встречу в сентябре – октябре 1808 года.

Кроме многого прочего это был один из самых рискованных моментов в жизни и царствовании Александра. Наполеон к этому времени занял положение, не имевшее прецедентов в истории – фактического хозяина Европы. И в России тогда всерьёз прикидывали вероятность того, что царь будет в Эрфурте просто схвачен и арестован, ведь недавнее свидание Наполеона с испанскими Бурбонами закончилось именно так. Государя умоляли не ехать, но интересы России, суровая вынужденность Тильзитского мира и вытекавших из него обязательств всё же требовали этого визита. Огромная разница и дополнительная опасность в том и состояли, что предыдущая, тильзитская встреча проходила всё же на нейтральной территории, на том знаменитом плоту посередине реки Неман, разделявшей их армии.

А Эрфурт… Эрфурт даже в раболепствующей пред Наполеоном Германии занимал исключительное положение. Этот город, «обустраивая» захваченную Европу, Наполеон официально выделил как особое место – место сборов покорных монархов и их войск (именно оттуда в 1812 году они, германские войска и монархи, послушно двинулись на Россию).

Те российские и общеевропейские подозрения, например, суммирует в своих известных воспоминаниях и Арман де Коленкур (долгое время посол Франции в России, сопровождал до Парижа Наполеона, бросившего армию в 1812 году). Касаясь периода того испанского ареста и подготовки «Эрфуртского саммита», он пишет:

«Я сказал императору (Наполеону), что впечатление, произведённое в Европе похищением Фердинанда (испанского Бурбона), может вызвать опасения, как бы император не разыграл плохой фокус с теми государями, которые приедут в Эрфурт.

– Ба! Вы думаете? – сказал император…»

А кроме ареста был риск возможного публичного унижения. Пруссаки, например, на том Эрфуртском саммите его получили сполна. Наполеон, «развлекая» монархов (так сказать, в рамках «культурной программы» саммита), приказал на йенском поле (месте Йена– Ауэрштедтской битвы, где он два года назад разгромил прусскую армию) устроить охоту на… зайцев! Плюс к тому – живописания, рассказы Наполеона, тоже публичные, о том моменте, когда он остался тет-а-тет с красавицей – прусской королевой Луизой, и «задержись он там подольше, возможно, пришлось бы подарить побеждённой Пруссии ещё пару клочков земли».

Но, слава богу, дипломатические и человеческие качества Александра позволили ему выдержать этот эрфуртский месяц (с 17 сентября по 14 октября), без политических потерь и без урона для чести России. И, конечно, важными ему помощниками в этом стали его друзья и прежде всего князь Голицын, «…один из друзей детства Александра, оставшийся домашним поверенным его и на престоле, человек, который умел занимать и рассеивать своего государя, как никто другой».

Хотя, конечно, у Голицына, входившего в небольшую свиту государя, в Эрфурте была масса и вполне официальной работы. Он в то время – один из двух российских статс-секретарей, тайный советник, обер-прокурор Священного синода, камергер.

Книга, включавшая «эрфуртские записки» князя Голицына, выходила только в Германии, но историк Галина Герасимова приобщила её к корпусу «Голицынских чтений».