Читать онлайн «Повседневная жизнь средневековых монахов Западной Европы (X-XV вв.)». Страница 55

Банкиры и финансисты

Аббатства, особенно в раннее Средневековье, были наиболее важными финансовыми центрами. Все в них предрасполагало к подобной роли: относительно солидные капиталы, которыми они владели, авторитет и доверие, которыми они пользовались, их международное влияние и связи (вспомним о тамплиерах), надежность, святость мест, где располагались аббатства, покровительство князей (в тех случаях, когда власть аббатов была недостаточной). Аббатства широко практиковали ссуды: давали деньги в долг частным лицам, крестьянам, чтобы те могли купить скот или землю; коммунам, феодалам, королям и императорам. Примечателен тот факт, что первые Крестовые походы широко финансировались монастырями Запада, и есть все основания думать, что монахи не прогадали. Те же монастыри финансировали паломничества в дальние края, которые, конечно же, стоили немало.

Итак, «монахи, руководствуясь духом практичности, свойственным бенедиктинскому уставу, явились настоящими предтечами в области всякого рода банковских операций на протяжении первых столетий Средневековья» (П. Гросси). Аббатства служили банками, куда вкладывались деньги и где выдавались кредиты. Они давали ссуды под залог, обеспечивали пожизненную пенсию, обращали недвижимое имущество в деньги на основании различных форм залога. Частные лица имели обыкновение отдавать монастырю на хранение самые ценные вещи, наиболее важные документы (о привилегиях, о праве на собственность), а также драгоценности. И монахи хранили все это в надежных ларцах в самом сердце аббатства.

Роль монашества еще больше возрастет после того, как ослабнут связи между владельцами земельных угодий и их управляющими, деканами и арендаторами, когда эти последние, все более обособляясь, станут внимательнее следить за колебанием цен и положением на рынке. Движимые неприкрытым желанием получить прибыль, они играли на понижение и повышение, на покупке и продаже. Разумеется, в этот период далеко не вся банковская деятельность была «католической». Однако тамплиеры, которые в самом центре Парижа вели международные банковские дела (квартал Тампль напоминает нам об их присутствии), пользовались необычным правом предоставления убежища, а именно, они могли принимать и защищать налогоплательщиков, которые отказывались платить налог! Понятно, что они не пользовались расположением короля Франции.

Если бы не духовность монахов и не чистота их намерений, то банковская деятельность могла бы приобрести характер ростовщичества и наживы. Некоторые строгие папы, в частности Александр III, выказывали недовольство и произносили слова осуждения; другие же закрывали глаза. Генеральный капитул Сито, всегда наиболее реалистичный, в 1226 году одобрил банковскую деятельность аббатств.

Монастырская экономика в целом парадоксальна. Она строится на стремлении к бедности, и в ней прослеживается первенство расходов: это и ежедневное содержание монахов, и подаяния нищим, и нерентабельность строительства. Но при этом монастыри делались богатыми. Монахи не намеревались экономить средства, но тем не менее их экономика стала самым мощным фактором накопления в Средние века. Монастыри побуждали к созерцанию, но в результате стали специализироваться на организации, рационализации и контроле самых различных видов работ. Монастыри не платили тем, кто работает, то есть монахам, а в итоге стали патронами множества наемных работников. Монашество стремилось к уединению, но сами аббатства превратились в многочисленные центры, вокруг которых возникали селения и города. Монахи проповедовали «статичность», но не избежали необходимости пополнять свои запасы и принялись торговать излишками своей продукции, а также принимать паломников.

Эта экономика, столь ярко отметившая собой начало эпохи Средневековья, вовсе не желала быть экономикой. Она хотела прежде всего являться фактором религиозной жизни. Как по духу, управлению, повседневным проявлениям, так и по результатам. Какими бы ни были отклонения, которые обнаружатся очень скоро, монастырская экономика по своей сути останется строго церковной и духовной. Даже с марксистской точки зрения она служила «историческому прогрессу», как пишет… Вернер, профессор университета в Лейпциге (для прикрытия своей мысли поторопившийся процитировать Карла Маркса).

Ипполит Тэн писал: «Благодаря своему разумному и добровольному труду, исполняемому сознательно и ради будущего, монах производил больше, чем мирянин. Монашеский образ жизни – умеренный и заранее расписанный – приводит к тому, что монах потребляет меньше, чем мирянин. Вот почему там, где мирянин терпит неудачу, монах процветает».

Позднее такими же процветающими (и тоже против своей воли) станут пуритане. А в начале XIII века так же разбогатеют и навлекут на себя упреки вальденсов катары, исповедовавшие сходные добродетели в предшествующем веке. В этом нет ничего загадочного: монахи должны были разбогатеть неизбежно. Прежде всего, разумеется, благодаря своему труду, и мы уже назвали причины. Позднее – за счет свих способностей к управлению большими доменами и, наконец, благодаря торговле и аренде. «Библия» гласит: «Умея покупать и снова продавать, можно достичь своей цели». В итоге монахи стали такими богатыми, что «ссужали деньгами евреев». И они сделались главными торговцами на ярмарках, продолжает пылкий Гио де Провен, говоря о цистерцианцах, «мастерами посредничества и торговли».

Монашество богатело и за счет того, что при вступлении в монастырь монахи вносили свой вклад, хотя эта практика и запрещалась; за счет собственности принимавших постриг, за счет приходской службы, арендной платы, обычных платежей и отработок, полевой подати и других традиционных феодальных платежей, платы за постой и выдачу доверенности; наконец, за счет шеважа или формарьяжа, то есть уплаты за женитьбу на женщине из другого поместья или сословия, за счет пошлины на наследство, доходов от повинностей. Другой источник обогащения – завещанное имущество, которое переходило к монахам от верных, «охваченных телесной слабостию и из страха перед приближающейся смертью». Как правило, это имущество предназначалось для того, «чтобы сделать картезианца», то есть обеспечить всем необходимым одного монаха картезианского монастыря. Иногда имущество отписывалось по завещанию из соображений моды, ради прославления умершего и членов его семьи или для того, чтобы быть помянутым в монашеских молитвах (как у картезианцев поминался Людовик XI). Завещания и пожертвования делали также крестоносцы, которые, отправляясь в путь, опасались не вернуться назад и стремились молитвами монахов снискать милость Божию (как будто сама цель этих храбрецов не была угодна Богу). Так же поступали паломники во время своего путешествия или в конце его: скажем, какой-нибудь князь, искупающий грехи своих предков. В этом отношении особенной щедростью отличались герцоги Бургундии (по правде говоря, у них были на то причины).

Например, в день св. Антония герцог Бургундский Филипп Смелый ежегодно передавал госпитальерам Сент-Антуан-де-Вьенн «столько свиней, сколько было членов в герцогской семье». Интересный критерий подсчета. С чистой совестью принимая такие пожертвования, монахи подчас проявляли расчетливость. Монтене приводит по этому поводу достаточно красноречивый факт. Один сеньор, потеряв своего сына, захотел выдать замуж побочную дочь, дав ей приданое. Монахи из Сен-Пьер-де-Без посоветовали ему не делать этого, «добавив, что если он заботится о спасении своей души, то лучше отдать монастырю то, что он предназначил для своей дочери». И сеньор сделал так, как того требовали монахи. Бесстрашный хронист так комментирует это: «Побочные дети слишком многочисленны и часто воспитываются в замке вместе с законными детьми. Следовало показать более достойный пример». Событие сие имело место в 1142 году.

Разумеется, сами дети подчас искоса взирали на подобные пожертвования, совершавшиеся ради «спасительного» одеяния, чтобы предстать пред Небесами, «облачившись в монашескую неприкосновенность» (так сказать, старинная разновидность страховки). Весьма любопытный документ в этом плане содержит картулярий Молема. Речь идет об одном сеньоре, который «по необходимости» продал часть своего состояния за сумму в сто су (в начале XII века). «Но, после того как монахи купили часть его состояния, сын, дочь и зять сеньора принялись оспаривать эту сделку». Однако наш сеньор, находившийся при смерти, стараясь «миром уладить все дело», сделал другие пожертвования, весьма неуместные, как и следовало ожидать от эпохи нерациональности: в частности, отписал служанке и ее двум детям «все, чем он владел в церкви Фушер… половину десятины, получаемой благодаря монастырскому плугу» и пр. По неведомым для нас причинам кляузники «благоговейно» дали свое согласие и положили завещание на алтарь в присутствии свидетелей.