Читать онлайн «Исследование истории. Том II: Цивилизации во времени и пространстве». Страница 91

Если бы этот взгляд на будущее религии был убедительным, то он бы открыл новый взгляд на роль цивилизаций. Если бы движение колесницы религии шло постоянно в одном направлении, то циклическое и повторяющееся движение подъема и спада цивилизаций не только могло бы не противоречить, но и помогать этому поступательному движению. Оно служило бы своей цели и обрело бы свой смысл в продвижении колесницы вверх к Небесам при помощи периодических поворотов на земле «скорбного колеса» рождений — смертей — и рождений.

В этой перспективе цивилизации первого и второго поколений, несомненно, оправдали бы свое существование, однако претензии цивилизаций третьего поколения показались бы, на первый взгляд, сомнительными. Первое поколение породило в период своего упадка зачатки высших религий. Второе поколение породило четырех развившихся представителей рода, которые еще действовали ко времени создания этой книги. Те же новые религии, в которых можно было бы распознать вероятные продукты деятельности внутреннего пролетариата третьего поколения, казалось, производили на время написания очень жалкое впечатление. И хотя Джордж Элиот[458] писала, что «пророчество представляет собой самую безвозмездную форму человеческой ошибки», можно было бы без большого риска попытаться предсказать, что они и со временем не будут пользоваться авторитетом. Вероятно, единственным возможным оправданием существования современной западной цивилизации, с точки зрения представляемой нами здесь истории, было бы то, что эта цивилизация могла оказать христианству и его трем живым сестринским религиям услугу по обеспечению для них земного места встречи в мировом масштабе, убеждая их в единстве их собственных последних ценностей и верований и ставя всех их перед вызовом новой вспышки идолопоклонства в особо ужасной форме общего почитания человеком самого себя.

Позиция, изложенная в предыдущем параграфе данной главы, открыта для атаки как со стороны тех, кто рассматривает все религии в качестве фантазий и стремления выдать желаемое за действительное, так и со стороны тех, кто осуждает церкви как всегда и всецело недостойные той веры, которую они исповедуют. Чтобы отразить первую атаку, надо выйти за пределы данного «Исследования истории». Если же мы ограничимся отражением второй атаки, то мы искренне согласимся с тем, что у наших критиков большое количество материала для обвинения. Вожди христианской Церкви, например, множество раз, начиная с древнейших времен и вплоть до самого недавнего времени, казалось бы, изо всех сил старались опровергнуть своего Основоположника, усваивая свойственные иудеям фарисейство и вмешательство духовенства в светские дела, свойственные грекам политеизм и идолопоклонство, а также доставшуюся по наследству от римлян законническую защиту имущественных прав. Другие высшие религии не в меньшей степени уязвимы для критики на аналогичных основаниях.

Подобные недостатки можно объяснить, хотя, конечно же, не извинить, саркастическим замечанием остроумного викторианского епископа, который на вопрос о том, почему духовенство так глупо, отвечал: «А чего вы хотите? Нам приходится пополнять наши ряды только из мирян». Церкви составляют не святые, но грешники, и церкви, подобно школам, в любом обществе и в любое время не могут намного опережать то общество, в котором они живут и развиваются. Однако противник мог бы возобновить атаку и грубо возразить нашему викторианскому епископу, что отбор, который делает его церковь из мирян, это не сливки, но подонки общества. Одним из обвинений, постоянно бросаемых политически мыслящими противниками христианской Церкви в современном западном мире, является то, что она является палкой в колесах прогресса.

«По мере того, как начиная с XVII в. постхристианская западная цивилизация выделялась из западно-христианского мира, Церковь, справедливо боясь распространения секуляризма и возврата к неоязычеству, ошибочно отождествляла веру с отмиравшей социальной системой. Тем самым, ведя интеллектуальный арьергардный бой против “либеральных”, “модернистских” и “научных” ошибок, она опрометчиво оказывалась в положении политического архаизма, поддерживая феодализм, монархию, аристократию, “капитализм” и вообще ancien regime (старый режим), и становилась союзником, а часто и орудием политических реакционеров, которые по духу были столь же антихристиански настроены, как и их общий “революционный” враг. Отсюда неприятная политическая репутация современного христианства: в XIX в. оно вступило в союз с монархизмом и аристократией, чтобы уничтожить либеральную демократию, в XX в. оно вступило в союз с либеральной демократией, чтобы уничтожить тоталитаризм. Таким образом, по-видимому, со времен Французской революции она [всегда] была старомодной в политическом отношении. В этом, конечно же, суть марксистской критики христианства в современном мире. Христианский ответ, вероятно, заключался бы в следующем: когда гадаринское свиное стадо распадающейся цивилизации безудержно мчится вниз, к пропасти, обязанность Церкви — держаться в задних рядах стада и направлять очи как можно большего числа людей назад, вверх по склону»{105}.

Те, для кого религия — фантазия, из-за этих обвинений, а также многих других, которые можно было бы предъявить, могут просто еще больше укрепиться в своей, некогда ими усвоенной точке зрения. С другой стороны, тех, кто, подобно автору данного «Исследования», верит, что религия — самая важная вещь в жизни, эта вера могла бы подвигнуть на весьма длительный обзор. Они вспомнили бы прошлое, которое хотя и было относительно кратким, тем не менее, исчезло в тумане древности, и заглянули бы в будущее, которое, если не будет прервано массовым убийством человеческого рода при помощи водородной бомбы или какого-либо другого шедевра западной техники, должно продолжаться почти невообразимо долгое количество эонов.

Как душам, ищущим Бога, отделить сущность религии от ее акциденций? Как в ойкумене, в которую объединен весь мир, христианам, буддистам, мусульманам и индусам идти дальше по этой дороге? Единственным путем, открытым для этих собратьев по поиску духовного света, является та трудная дорога, следуя по которой их предшественники достигли уровня религиозного просвещения, представленного высшими религиями XX в. христианской эры. По сравнению со стадией, воплощенной в первобытном язычестве, относительная просвещенность высших религий ясно говорит об ошеломляющем прогрессе. Однако они не могут более опираться на труды своих предшественников, поскольку измучены конфликтом между сердцем и разумом, который не могут оставить неразрешенным и который может быть разрешен только дальнейшим духовным продвижением вперед.

Чтобы разрешить этот конфликт, надо понять, как он возник, и, к счастью, происхождение данного конфликта между сердцем и разумом известно. Он был вызван воздействием современной западной науки на высшие религии и застиг их на той стадии развития, когда они еще несли с собой массу древних традиций, которые к этому времени отжили свой век с любой точки зрения, даже если бы современный научный взгляд никогда не появлялся на свет.

Это был не первый известный истории пример столкновения между религией и рационализмом. Есть сведения, по крайней мере, о двух предыдущих случаях. Чтобы напомнить тот из двух, который расположен к нам ближе во времени, мы можем вспомнить, что каждая из четырех живых ныне высших религий столкнулась — и при этом каждой удалось прийти к соглашению — с более старой версией рационализма в ранней главе своей истории. Являющееся ныне ортодоксальным богословие каждой из этих религий было продуктом приспособления к влиятельной светской философии, которую возвышающаяся религия сама была неспособна отвергнуть или хотя бы игнорировать, поскольку эта школа мысли определяла духовную атмосферу культурного меньшинства в обществе, являвшемся в данное время полем миссионерской деятельности церкви. Христианское и исламское богословие было представлением христианства и ислама в понятиях эллинской философии, а индусское богословие было представлением индуизма в понятиях индской философии. В то же время махаяна была школой индской философии, которая превратилась в религию, не переставая быть при этом философией.

Тем не менее все это представляет собой не первую главу данной истории. Философские системы, которые уже были твердо закрепленными системами идей ко времени, когда поднимающиеся высшие религии должны были считаться с ними, некогда были динамичными интеллектуальными движениями. На этой юношеской стадии жизни и роста, которая сравнима со стадией роста современной западной науки, эллинская и индская философия сталкивались с языческими религиями, унаследованными эллинской и индской цивилизациями от первобытного человека.