Читать онлайн «Тайны мятеж-войны - Россия на рубеже столетий». Страница 90

В этот же день вторая атомная бомба была сброшена на Нагасаки - город с населением в 260 тыс. человек. Вероятно было убито 40 тыс., столько же ранено; город разрушен на площади 1,8 кв. мили. Хотя эта бомба была сильнее первой, но неровности местности ограничили площадь максимальных разрушений долиной, над которой взорвалась бомба.

Таким образом, двумя бомбами было убито и искалечено четверть миллиона человек. В этот самый день, 9 августа, президент Трумэн выступил по радио перед своими соотечественниками со следующими набожными словами: "Мы благодарим бога за то, что она появилась у нас, а не у наших противников, и мы молим о том, чтобы он указал нам, как использовать ее по его воле и для достижения его цели". Влияние бомбы на моральное состояние населения было в значительной степени обратным тому, которое ожидалось. Так, в отчете говорится: "Влияние бомбы на отношение к войне в целом по Японии, однако, было менее заметным, чем в городах, подвергшихся атомной бомбардировке... Существенное влияние отмечалось только в группе ближайших городов, находящихся в пределах 40 миль от Хиросимы или Нагасаки...

Надо отметить, что даже в городах, подвергшихся атомным бомбардировкам, атомные бомбы не смогли уничтожить боевой дух японцев. Жители Хиросимы и Нагасаки не стали пораженцами в большей мере, чем жители других японских городов. В целом военные потери и поражения, например, на Сайпане, на Филиппинах и Окинаве, вдвое больше способствовали распространению уверенности в неизбежности поражения, чем атомные бомбы. В этом отношении другие налеты на Японию были втрое важнее. Нехватка продовольствия и недоедание также в большей мере убеждали народ в том, что продолжать войну нельзя"ix.

Мораль и война

Война отличалась двумя главными особенностями: она была удивительно подвижной и небывало жестокой. Ничего подобного мир не видел со времен Тридцатилетней войны. Первая особенность была обусловлена развитием науки и промышленности, вторая - упадком религии и появлением того, что, за неимением общепринятого названия, можно назвать "кадократией".

Век незаурядных людей прошел, и вместо него наступил век черни. Джентльмен - прямой потомок идеализированного христианского рыцаря, образец для многих поколений - вытеснен грубым, необразованным человеком. Рыцарство уступило место изворотливости, и повсюду господствует своекорыстный кадократ. Вот почему в своей основе эта война была в такой же мере слепым бунтом против христианской культуры, как и крестовым походом. Бунтом, который вылился в форму стычки между бандами индустриализированных и механизированных кадократов, которые в борьбе и погоне за экономической, территориальной и финансовой добычей затоптали духовные и нравственные ценности, хотя только они могли придать цену награбленному Добру.

О первой особенности войны писалось уже так много, что теперь осталось добавить немногое. Подвижность, как мы видели, является в основном следствием применения двигателя внутреннего сгорания как на земле, так и особенно в воздухе, ибо именно самолет определил характер войны, придав объемность не только полю боя, но и целому театру военных действий. Хотя, как было показано, выгоднее всего подвижность использовалась, когда воздушные силы тесно объединялись с сухопутными или морскими силами, однако способность самолета действовать самостоятельно вложила в руки людей, слепых в нравственном и политическом отношении, оружие почти безграничной разрушительной силы.

Критикуя доводы генерала Митчелла в пользу применения бомб и газа против гражданского населения противника, капитан американских военно-морских сил У. Пай, дававший показания комиссии, заявил, что поступать так, значит "подрубать корни цивилизации". Спейт также писал в 1930 г., что появление на вооружении самолета-бомбардировщика никоим образом "не стерло старое различие между войсками и мирным населением..." "Нельзя, - писал он далее, - убивать и наносить раны мирным гражданам для того, чтобы сломить моральный дух народа вражеской страны... Фактически ваше право на применение человеко-убийственных средств основывается только на том, что представляет собой объект атаки". Несмотря на это, в 1944 г. Спейт начал говорить совсем другое. "Бомбардировщик, - писал он, - это спаситель цивилизации... я твердо уверен, что цивилизация была бы уничтожена, если бы в этой войне не было бомбардировок. Именно самолет-бомбардировщик более чем какое-либо другое средство помешал восторжествовать силам зла".

Как ни странно, этот возврат к войнам первобытной дикости был совершен Англией и Соединенными Штатами - двумя великими демократическими фракциями кадократии, а не Германией и Россией, двумя великими деспотическими фракциями того же самого культа. Не потому, что последние две оказались более цивилизованными, но, как правильно замечает капитан Лиддел Гарт, они в большей мере мыслили по-военному, "...немцы, - пишет он, - лучше изучив войну, чем большинство других народов, поняли отрицательную сторону разрушения городов и промышленности и тот вред, который оно причиняет послевоенному положению..."x. Почти то же самое можно сказать и о русских. Ясно, что они не видели никакой выгоды в разрушении городов, которые они надеялись обобрать (весьма спорно, хотя бы по потому, что Германия и Финляндия не только не были обобраны, но последняя никогда не была оккупирована, - С.А.).

Далее Лиддел Гарт указывает:

"Континентальные государства, имеющие уязвимые для вторжения сухопутные границы, естественно, в большей мере видят отрицательные стороны опустошительной войны, чем страны, опоясанные морем, которым относительно редко приходилось испытывать действие такой войны. Вот почему на континенте всегда было стремление к взаимному ограничению в военных действиях. Как показывает история, на протяжении столетий наша практика войны была иной. Под влиянием нашей относительной неуязвимости мы были склонны разрушать чужую экономику с большей безжалостностью и безрассудством, чем другие. Военные люди, воспитанные в континентальных традициях, подходят к методам войны с точки зрения законности. Наша же умеренность в войне в большей мере объясняется гуманностью отдельных лиц или джентльменством...".

С исчезновением джентльмена - человека чести и принципов - как костяка правящего класса в Англии, политическая власть быстро перешла в руки демагогов, которые, играя на чувствах и невежестве масс, создали постоянный военный психоз. Для этих людей политическая необходимость оправдывала любые средства, а во время войны то же самое делала военная необходимость.

Дж. Ф.С. ФУЛЛЕР

"Вторая Мировая война 1939-1945 гг."

Глава шестая. Стратегия уничтожения или искусство достижения условий стабильного мира?

Если читатель знаком с содержанием первой части книги, то для полного понимания "стратегии союзников" и советского руководства будет полезно ознакомиться с одной из глав "Стратегии непрямых действий" известного историка и военного теоретика Б. Лиддел-Гарт.

Государственная цель и цель военных действий

Изучение проблемы достижения успеха в войне должно начинаться с политики и ею заканчиваться. Говоря о цели войны, необходимо хорошо представить себе различие между политической и военной целями. Они цели различны, но тесно связаны между собой, ибо страны ведут войну не ради самой войны, а ради достижения политической цели. Война является только средством достижения политической цели. Следовательно, политическая цель должна определять цели военных действий, а основным условием достижения политической цели является постановка осуществимых военных задачи. Здесь было бы лучше пользоваться терминами "цель", когда речь идет о политике, и "военные задачи", говоря об использовании вооруженных сил в интересах политики.

Цель войны - добиться лучшего, хотя бы только с вашей точки зрения, состояния мира после войны. Следовательно, при ведении войны важно постоянно помнить о том, какой мир вам нужен. Это относится в одинаковой степени как к агрессивным странам, в основе политики которых расширение своей территории, так и к миролюбивым государствам, которые борются за суверенитет над своей территорией и самосохранение. Разумеется, взгляды агрессивных и миролюбивых стран на "лучшее состояние мира", весьма различны.

История показывает, что достижение военной победы само по себе не может быть равносильно достижению цели политики. Но так как вопросами войны занимаются в основном военные, то "естественно забывать" о политической цели государства и отождествлять ее с военной целью. Вследствие этого всякий раз, когда начиналась война, политика слишком часто определялась военной целью. Последняя считалась конечной целью, а война оказывалась более чем средством достижения политической цели. Нередко война становиласть основой политики и естественно она не могла привести к "лучшему состоянию" послевоенного мира.