Читать онлайн «История Древнего мира: от истоков цивилизации до падения Рима». Страница 103

Глава пятьдесят седьмая

Начало и конец империи

Тем временем поселение на реке Тибр, когда-то расположившееся на двух холмах, сильно выросло. Мифологический сабинянин, соправитель Ромула Тит Таций, погибший во время бунта, не был заменен; Ромул с тех пор правил один. В смешанном населении племен латинян и пришельцев-сабинян теперь преобладали латиняне.

Рост Рима не прошел незамеченным для его соседей. Вскоре после смерти Тита Тация люди из города Фидены, лежащего выше по Тибру, разграбили римские фермы вдоль реки. Затем люди из города Вейи на другом берегу реки тоже начали жечь римские поля. Ромул отразил одних и договорился о мире с другими. Но эти атаки были предвестниками еще больших проблем. «Вейи, — замечает Ливий, — как и Фидены, был этрусским городом».‹702›

Сообщество этрусских городов раскинулось свободной сетью к северу от Рима. Этруски и латины когда-то разделяли общие обычаи, но постепенно поселян севернее Тибра заменили новоприбывшие. Киммерийцы, проникшие в Малую Азию, заставляли фригийцев и лидийцев пробираться во Фракию через узкие водные преграды пролива Босфор и Геллеспонта. Это начало цепную реакцию движения людей на запад: племена, приходящие на север Италии, проникали в земли вилланованов, где они торговали и ассимилировались, заключая смешанные браки.‹703› К ним присоединялись беженцы непосредственно из Малой Азии, уходившие из захваченных и разрушенных городов. Римская легенда рассказывает нам о троянском герое Энее, вынесшем отца на спине из разбитого города, проделавшем путь в качестве изгнанника через Фракию, затем отправившемся в Сицилию, а оттуда уже прибывшем на италийский берег. Здесь Эней поселился, женился, произвел сыновей и стал по праву царем: мифологическое отражение реальной иммиграции с востока.‹704›

Это слияние вилланованов и пришельцев, сочетавшее местные традиции и восточную приспособляемость, дало новый народ — этрусков, опытных строителей и богатых купцов, которые не позволяли латинским выскочкам свободно проникать на юг.

Враждебность этрусков не была единственной тучей на горизонте Ромула во время его сорокалетнего правления. «Как бы ни был велик Ромул, — замечает Ливий, — его больше любили простые люди, чем сенат, но больше всех — армия».‹705› Первые цари Рима имели власти не больше, чем греческие монархи; использование Ливием термина «сенат», вероятно, анахронизм — но какой-то совет старейшин действительно контролировал действия царя. Даже полусвятой Ромул должен был считаться с ним, что проясняют и обстоятельства его смерти: Ливий пишет, что Ромул однажды инспектировал войска, когда

«разразилась буря с диким громом. Его окутало облако, такое густое, что спрятало от глаз всех присутствовавших; и с этого момента его никогда больше не видели на земле… Сенаторы, которые стояли возле царя… объявили, что его поднял наверх смерч… Каждый человек приветствовал его как бога и сына бога, и молился за него… Однако даже в таком великом деле появилось несколько несогласных, которые тайком утверждали, что царь был разорван на куски сенаторами».‹706›

Был или не был Ромул убит сенаторами, но они недолго продержались у власти. Они взяли трон под свой контроль и объявили о коллективном правлении. Но горожане сабинянского происхождения шумно запротестовали: они не были у власти со времени смерти соправителя Ромула несколько десятилетий тому назад, и хотели царя-сабинянина.

Сенаторы согласились на такой вариант, если они сами смогут выбрать правителя. Сабинянином, которого они выбрали, оказался Нума Помпилий. Он не являлся выдающимся полководцем, но был мудрым человеком, известным своей справедливостью. «Сначала Рим был основан силой рук, — заключает Ливий, — теперь новый царь приготовился дать общине второе рождение, на этот раз на твердой основе закона и почтения к религии».‹707› Как и Ромул, Нума Помпилий, скорее всего, является персонажем легендарным, но его правление говорит о переходном периоде: Рим двигался от состояния колонии, созданной войной, к устойчивому и зрелому существованию в качестве независимого города. Под властью Нумы Помпилия врата в храм Януса, бога войны, впервые были закрыты, символизируя, что Рим находится в мире со своим окружением.

Рим и его соседи

Но город продолжал ссориться сам с собой. Дионисий Галикарнасский (греческий историк, который прибыл в Рим во время правления Цезаря и посвятил двадцать два года написанию истории города) рассказывает нам, что прибывшие из Альбы люди, которые вместе с Ромулом основали колонию, потребовали прав «на… оказание им больших почестей… Новые поселенцы считали, что они не должны… находиться в подчиненном положении. Это особо ощущалось теми, кто принадлежал к народу сабинян».‹708›

Никто из живших в Риме не думал о себе как о римлянине — все они жили за одними стенами, но это было их единственной точкой соприкосновения. Это оставляло «дела государства», по яркому выражению Дионисия, «в бурлящем море беспорядков».

Вдобавок перемирие с окружением было только временным. Следующие два царя после Нумы — латинянин Тул Гастилий и сабинянин Анк Марций, оба назначенные Сенатом, — вели кампании против соседних городов, силой увеличив владения Рима вдвое. Если Рим когда-либо и имел спокойное время, оно было очень коротким — как правило, он являл собой вооруженный лагерь, угрожающий мирному существованию своих соседей.

Однако соседи не были беспомощными. Этрусский город Тарквинии на северном берегу выше по Тибру тоже имел виды на контроль над Римом.

Человек по имени Лукумо был по рождению полукровкой. Его мать была из этрусков, а отец по имени Деметр являлся греком из Коринфа, которого (по Ливию) «политические преследования заставили покинуть свою страну».‹709› Лукумо столкнулся с презрением окружавших его «чистокровных» этрусков, поэтому они с женой решили уйти в Рим, где национальная принадлежность значила меньше, чем случай: «Всегда найдутся возможности для активного и мужественного человека там, где успех приходит быстро и зависит от способностей», — пишет Ливий. В конце концов, далеко не один сабинянин поднялся над латинянами до положения царя; иностранная кровь не являлась препятствием для умного человека.

Поселившись в Риме, этруск Лукумо энергично принялся за работу. Он разбрасывал вокруг деньги, пока не стал правой рукой самого царя. Анк Марций даже назначил Лукумо охранять царских наследников. Когда царь умер, оба принца были еще слишком молоды: «один был еще ребенком, — записывает Дионис, — а у старшего только начала расти борода».‹710› JIукумо отослал принцев из города («на охоту», уточняет Ливий) и сразу же начал собирать голоса. Он был объявлен царем огромным большинством и в 616 году взошел на трон Рима. Позднее историки узнали его под именем Луция Тарквиния Приска или Тарквиния Древнего.

После почти сорока лет правления его сменил его зять, Сервий Туллий, которому было предначертано стать царем еще в детском возрасте, когда голова его внезапно полыхнула огнем. Он в то время спал; слуга предложил плеснуть на голову водой, но тут ребенок сам проснулся, и огонь исчез. «С этого времени, — объясняет Ливий, — с ребенком обращались как с принцем крови… он вырос в человека с истинно царской натурой». Тарквиний Древний выдал за него свою дочь и сделал его наследником.

Сервий Туллий, как и его тесть, был этруском. Эти два царя олицетворяли историческую правду: город Рим, то скандальный, то набожный, постоянно находящийся в состоянии войны с соседями, раскинувший свои стены уже и на ближайшие холмы, сам был поглощен более великой, более сильной и более древней культурой северных соседей. Этрусские города тем временем уже распространились до самой Бездонной реки — старое название реки По, текущей за Апеннинами. На северо-западе этрусские города контролировали медные, железные и серебряные копи в так называемых Рудных горах.‹711› Отсюда металл продавался в греческие колонии вдоль Италийского побережья, и связь с греческими торговыми городами столкнула этрусков с греческой системой письменности. Этруски начали использовать греческий алфавит, чтобы помечать собственные товары, используя свой язык, записанный греческими значками.[185] Несмотря на узнаваемость букв, сам язык до сих пор остается головоломкой: он почти целиком отразился в кратких надписях, которые еще не расшифрованы.‹712›