Читать онлайн «Первая Мировая война». Страница 104

Гучков облегчил свою совесть последним протестом: "Господа, вы ведете Россию к гибели"{552}.

Министром иностранных дел Временного правительства - главным связующим звеном с западными союзниками - стал кадет П. Н. Милюков, известный на Западе чтением лекций, бегло говоривший на английском, французском, немецком и польском языках. К началу революции он был в пике формы мужественный и знающий лидер партии и блестящий оратор. Палеолог считал его "воплощением личной доброты, склонным видеть таковую у окружающих". Американский посол: "Моим сознанием овладевала мысль, что передо мной подлинный лидер революции; это был глубокий мыслитель и подлинный русский патриот... Более чем кого-либо он убедил меня, что правление Романовых закончено... Эти искренние и преисполненные решимости русские создадут такую форму правления, которая будет лучше всего служить интересам их страны"{553}.

Его бы устами!

В круг западных союзников проникают сомнения виднейших деятелей Думы Родзянко, Гучков, Шульгин, Маклаков и прочие вовсе не такой представляли себе революцию. Западные представители зафиксировали растерянность новых хозяев России. Милюков - лидер революции - поделился с Палеологом: "Мы не хотели этой революции перед лицом неприятеля, я даже не предвидел ее: она произошла без нас, по вине, по преступной вине императорского режима. Все дело в том, чтобы суметь спасти Россию, продолжая войну до конца, до победы"{554}.

Они надеялись руководить ею, держа в своем подчинении армию. Но этот рычаг исчез с поразившей всех быстротой. Известия об этом приостановили поток ликований на Западе. Неприятной неожиданностью было узнать, что армия свободной России перестает быть эффективным орудием бескомпромиссной мировой борьбы.

Милюков писал позднее: "Мы ожидали взрыва патриотического энтузиазма со стороны освобожденного населения, который придаст мужества в свете предстоящих жертв. Я должен признать, что память о Великой французской революции - мысли о Вальми, о Дантоне - воодушевляли нас в этой надежде"{555}.

Милюков объяснял на пресс-конференции 9 марта 1917 г., что революция сблизила Россию с Западом: ныне Россия представляет собой демократию и разделяет идеалы Западной Европы. Свободная Россия, в отличие от своих противников, не стремится к мировому доминированию. "Наша цель - реализация наших национальных задач и пожеланий, а вовсе не мировое доминирование, свобода народам Австро-Венгрии и ликвидация доминирования Турции, которое покоится исключительно на силе"{556}.

Один из лидеров кадетов Маклаков откровенно признался послам: "Никто из нас не предвидел огромности движения; никто из нас не ждал подобной катастрофы. Конечно, мы знали, что императорский режим подгнил, но мы не подозревали, что до такой степени. Вот почему ничего не было готово. Я говорил вчера об этом с Максимом Горьким и Чхеидзе: они до сих пор не пришли в себя от неожиданности"{557}.

Один лишь председатель Думы М. В. Родзянко постарался успокоить западных дипломатов. Обращаясь к британскому военному атташе он сказал: "Мой дорогой Нокс, вы должны успокоиться. Все идет правильно. Россия большая страна, мы можем вести войну и совершать революцию одновременно"{558}.

Палеолог отказался привносить в жизнь эйфорические ноты: "В качестве посла Франции меня больше всего заботит война. Я желаю, чтобы влияние Революции было, по возможности, ограничено и чтобы порядок был восстановлен возможно скорее. Французская армия готовится к большому наступлению, и честь обязывает русскую армию сыграть при этом свою роль"{559}.

На текущем этапе у Запада были основания для надежд. 18 марта министр Милюков объявил всему миру, что Россия останется с союзниками: "Она будет сражаться на их стороне, сражаясь против общего врага до конца". Страна выполнит все свои прежние обязательства{560}. Практически не были изменены кадровый состав дипломатического ведомства и персонал посольств.

В донесениях послов ощутима невольная симпатия к повергнутому российскому самодержцу. Трагический поворот его судьбы всколыхнул у его западных знакомых чувства сочувствия и симпатии. Много лет знавший царя Хенбери-Уильямс пишет с особой теплотой:

"Он неизменно проявлял доброту и благорасположение, свой солнечный и мягкий характер во времена личных или иных затруднений; когда обстоятельства стали меняться к худшему, он проявлял неизменное мужество"{561}.

Палеолог отмечает добросовестность, человечность, кротость, честь свергнутого императора. Ему вторит Бьюкенен: "Он обладал множеством талантов, которые позволяли представить его конституционным монархом быстрый ум, образованность, методичность и трудолюбие, исключительное природное обаяние, привлекавшее столь многих".

Бьюкенен делает оговорку. "Он не наследовал ни доминирующей личности своего отца, ни его характера и способности быстро принимать решения, что абсолютно необходимо самодержавному правителю"{562}.

Впервые в донесениях Бьюкенена положительная оценка личных качеств императрицы.

"По прошествии первого оцепенения она выказала удивительное достоинство и мужество. "Я теперь всего лишь сестра милосердия", сказала она и, когда возникла опасность столкновения между восставшими войсками и дворцовой стражей, вышла вместе с одной из дочерей, умоляя офицеров избежать кровопролития"{563}.

Нет ли шансов возвратить монархию? Министр иностранных дел Бальфур пишет Бьюкенену 16 марта 1917 г.: "Мы заключили из Вашей телеграммы, что нет никакого шанса возврата к только что павшему режиму, но что главных опасностей следует ожидать от реализации идей социализма или анархии"{564}.

Западные союзники пока полагали, что многое обратимо. Империю, полагали в высших лондонских кругах, следует сохранить. Бальфур в личном письме писал Бьюкенену следует убедить Николая, что "национальным несчастьем" явился бы отказ от предоставления Алексею права наследования троном{565} Бьюкенена не нужно было убеждать в возможности опасного поворота событий. Его скепсис в эти дни очевиден: "Русская идея свободы заключается в том, чтобы привнести облегчение, потребовать двойной оплаты, демонстрировать на улицах, терять время в разговорах, в принятии резолюций на общественных митингах"{566}.

Западные союзники желали сохранения монархии в России, будучи убежденным, что на значительный исторический промежуток времени монархия, ограниченная Думой, явилась бы лучшим инструментом правления Россией. Лишить Россию монархического образа правления - значило подготовить ее распад. "Монархическое правление является единственно возможным способом удержания этой огромной империи. Эта страна не готова для республиканской формы правления, и у меня есть большие сомнения, будет ли республика приемлема для большинства нации. Причина, по которой я в беседе с Милюковым выступил за сохранение за великим князем Николаем поста главнокомандующего, заключается в том, что, если он добьется доверия к себе армии и сможет удержать ее в руках, то возникнет реальный шанс для великого князя стать в конечном счете императором".

Когда на Восточном фронте фактически решалась судьба западных демократий, необходимо было поддержать восточного союзника, предпосылкой чего было сохранение единства Российской империи. Правящий класс Британии пытался спасти царя, предоставив ему политическое убежище в Англии. 19 марта 1917 г. в Петрограде были получены две телеграммы из Лондона. Король Георг посылал своему кузену и союзнику изъявления неизменной дружбы, а британское правительство предупреждало Временное правительство от насилия по отношению к царю{567}. Но предложение убежища в Британии прибыло в Могилев уже после отъезда императора в Царское Село (военный кабинет решил, что лучше иметь царя Николая в Англии, чем оставить его в руках неведомых исторических обстоятельств) Будучи расколотой, Россия потеряет значение военного союзника.

Бьюкенен обратился к П. Н. Милюкову, и тот отнесся к предложению положительно - за переезд царя в Англию "вплоть до конца войны"{568}. Милюков полагал, что отбытие царя в Англию ослабит антицаристскую кампанию в России. Преобразовать Россию в конституционную монархию представлялось оптимальным вариантом и для Милюкова и для Бьюкенена: суверен будет стержнем единства нации, а Дума, расширив свои прерогативы, послужит орудием демократии. Однако после обсуждения этой проблемы с председателем совета министров Львовым Милюков, давнишний сторонник конституционной монархии, изменил (25 марта) своим монархическим взглядам{569}.

В британском же кабинете рассуждали: если имперский Лондон будет поглощен спасением русского императора, то в Петрограде увидят в этом опасность новым силам, увидят в британском правительстве препятствие общему прогрессу России. Ни одна великая нация не допустит вмешательства во внутренние дела. Следует учитывать, что Запад вел борьбу не на жизнь, а на смерть и в конечном счете не мог проявлять больше монархических чувств, чем (конституционные) монархисты в России. Бьюкенен получил инструкцию "избегать возникновения препятствий в установлении связей с новым российским правительством... Самым важным является сохранение связей с политическими партиями, упрочение контактов с теми государственными деятелями, чей приход к власти сулит нам наибольшие выгоды"{570}.