Читать онлайн «Исследование истории. Том I: Возникновение, рост и распад цивилизаций.». Страница 62

Царская семья… могла справедливо считаться семьей рабов, [потому что] матери султанских детей были рабынями; сам султан был сыном рабыни… Задолго до эпохи Сулеймана султаны практически перестали получать невест царского происхождения, а также называть женами матерей своих детей… Оттоманская система умышленно отбирала рабов и делала их министрами государства. Она брала мальчиков с пастбищ или от сохи и делала их придворными и супругами принцесс; она брала молодых людей, чьи предки столетиями носили христианские имена, и делала их правителями величайших магометанских государств, солдатами и генералами непобедимых армий, главным удовольствием которых было сбить Крест и водрузить Полумесяц… Совершенно игнорируя устройство фундаментальных привычек, называемых “человеческой природой”, и тех религиозных и социальных предрассудков, которые, как полагают, почти настолько же глубоки, насколько сама жизнь, оттоманская система навсегда забирала детей от родителей, лишала их семейной заботы в наиболее активные годы, не позволяла им иметь никакой собственности, не давала им определенных обещаний, что их сыновья и дочери воспользуются их успехом и жертвами, возвышала и унижала их, не обращая внимания на их происхождение или же прежние заслуги, обучала их чужому закону, этике и религии и всегда напоминала о том, что над их головами висит меч, который в любой момент может положить конец их блестяще начатому продвижению по неповторимому пути человеческой славы»{66}.

Исключение свободнорожденной оттоманской аристократии из правительства, кажущееся нам самой странной частью этой системы, оправдывалось своими результатами, ибо, когда свободные мусульмане наконец сделали усилие войти в придворные круги в последние годы правления Сулеймана, система начала надламываться, а Оттоманская империя клониться к упадку.

Пока система оставалась нетронутой, новобранцы поставлялись из различных источников среди неверных: за пределами империи — из военнопленных, путем покупки на рабском рынке или добровольного поступления на военную службу; внутри империи — путем периодического набора рекрутов из детей в соответствии с воинской повинностью. Новобранцы получали тщательно продуманное воспитание с отбором и специализацией на каждой стадии. Дисциплина была строгой, а наказание — беспощадным, в то время как, с другой стороны, присутствовало намеренное и непрестанное обращение к честолюбию. Каждый мальчик, входивший в рабскую гвардию оттоманского падишаха, сознавал, что является потенциальным великим визирем и что его перспективы зависят от его доблести, проявленной в обучении.

Мы располагаем ярким и детальным описанием этой системы воспитания в период ее расцвета, описанием, принадлежащим непосредственному наблюдателю, — фламандскому ученому и дипломату Ожье Эселину де Бусбеку, который был послом габсбургского двора при Сулеймане Великолепном. Его выводы являются настолько же лестными по отношению к османам, насколько они противоположны методам современного западно-христианского мира.

«Я завидовал, — говорит он, — туркам, что у них есть такая система. В обычае турок всякий раз, когда они приобретают человека необычайно хорошей комплекции, радоваться и быть безмерно счастливыми, как будто бы они нашли жемчужину великой ценности. И выявляя все [задатки], которые у него есть, они не оставляют незаконченным ничего, что могли бы закончить труд и мысль — особенно там, где они видят способности к военному делу. Наш западный обычай совершенно иной! На Западе, если мы приобретаем хорошую собаку, сокола или лошадь, то восхищаемся и ничего не жалеем, пытаясь привести это живое существо к высшему совершенству, на которое оно только способно. Однако в случае человека (если, предположим, нам случилось натолкнуться на человека выдающегося дарования) мы не предпринимаем ничего похожего на эти усилия и не считаем, что его воспитание является нашим личным делом. Так, мы, западные люди, получаем множество удовольствия и услуг от хорошо выученной лошади, собаки или сокола, тогда как турки все это получают от человека, чей характер был взращен воспитанием, притом с гораздо большей прибылью, которую приносит огромное превосходство и преимущество человеческой природы над остальными представителями животного царства»{67}.

В конечном счете система погибла из-за того, что каждый пытался протиснуться в нее, чтобы получить соответствующие привилегии. К концу XVI столетия христианской эры доступ в янычарский корпус получили все свободные мусульмане, за исключением негров. Численность [янычар] увеличивалась, дисциплина и подготовка падали. К середине XVII в. эти человеческие сторожевые псы «вернулись к природе», превратившись в волков, разорявших человеческое стадо падишаха, вместо того чтобы смотреть за ним и наводить в нем порядок. Подвластное православно-христианское население, которое первоначально согласилось нести оттоманское иго, теперь оказалось обманутым Pax Ottomanica. В великой войне 1682-1699 гг. между Оттоманской империей и западно-христианскими державами, войне, которая завершилась первой серией потерь оттоманской территории, продолжавшихся вплоть до 1922 г., превосходство в сфере дисциплины и подготовки явно перешло от оттоманского лагеря к западному.

Дальнейшее распространение этого упадка оттоманской рабской гвардии выявило на свет непоколебимую твердость, которая явилась ее фатальным недостатком. Однажды дезорганизованная, она впоследствии не могла быть ни восстановлена, ни переделана. Система стала инкубом, и турецкие правители позднего времени были вынуждены подражать методам своих западных врагов — политика, долгое время проводившаяся нерешительно и безуспешно, но наконец в наше время со всей решительностью завершенная Мустафой Кемалем[400]. Эта метаморфоза — такой же чудесный tour cie force, как и создание рабской гвардии ранними оттоманскими государственными деятелями. Однако сравнение результатов двух этих свершений показывает относительную тривиальность второго. Создатели оттоманской рабской гвардии выковали инструмент, который дал возможность отряду кочевников, выброшенному из своей родной степи, не просто удержаться в незнакомом мире, но и установить мир и порядок в великом христианском обществе, которое вошло в стадию распада, и угрожать жизни еще более великого христианского общества, которое с тех пор бросило тень на все человечество. Турецкие государственные деятели недавнего времени просто попытались заполнить вакуум, образовавшийся на Ближнем Востоке вследствие исчезновения бесподобной структуры старой Оттоманской империи, установив на заброшенном месте готовую западную модель в форме турецкого национального государства. В этой банальной загородной резиденции сегодняшние турецкие наследники задержанной оттоманской цивилизации (подобно сионистским наследникам окаменевшей сирийской цивилизации в соседнем доме и ирландским наследникам недоразвившейся дальнезападной цивилизации на соседней улице) с тех пор согласились жить в условиях комфортабельной банальности, совершив долгожданный побег из долее нетерпимого положения «избранного народа».

Что касается самой рабской гвардии, то она была беспощадно «вырезана» (судьба, достойная сторожевого пса, сбившегося с истинного пути и ставшего трепать овец) Махмудом II в 1826 г. в разгар греко-турецкой войны — через пятнадцать лет после того, как аналогичный институт мамлюков был уничтожен номинальным подданным Махмуда — временами союзником, временами противником — Мухаммедом Али Египетским.

Оттоманский институт подошел, возможно, ближе всего в реальной жизни к осуществлению платоновского идеала государства, но несомненно, сам Платон, когда задумывал свою утопию, держал в голове современные ему спартанские институты; и, несмотря на разницу в масштабе между оттоманскими и спартанскими действиями, существует близкое сходство между «избранными институтами», которыми каждый из этих народов обеспечил себя для совершения tour de force.

Как мы уже заметили в самом первом приведенном в данном «Исследовании» примере (см. с. 41), спартанцы дали специфический ответ на общий вызов, брошенный эллинским государствам в VIII в. до н. э., когда население Эллады стало слишком многочисленным, чтобы можно было обеспечить для него достаточное количество средств к существованию. Обычным решением этой проблемы оказывалась колонизация: расширение эллинской территории путем открытия новых заморских земель и их завоевания и заселения за счет местных «варваров». Это оказывалось довольно простым делом ввиду неэффективности варварского сопротивления. Тем не менее спартанцы, почти единственные среди значительных греческих общин не имевшие морского побережья, избрали вместо этого завоевание своих греческих соседей, мессенцев[401]. Это действие поставило их перед вызовом необычайной суровости. Первая Мессенская война (около 736-720 гг. до н. э.) была детской забавой по сравнению со Второй Мессенской войной (около 650-620 гг. до н. э.), в которой подчиненные мессенцы, доведенные своим бедственным положением до отчаяния, восстали против своих господ с оружием в руках. Хотя им и не удалось добиться свободы, мессенцы преуспели в том, что отклонили в сторону весь ход спартанского развития. Мессенский бунт был столь ужасающим опытом, что оставил спартанское общество «крепко скованным нуждой и железом». С этого времени спартанцы никогда более не могли ни расслабиться, ни выйти из состояния послевоенной реакции. Их завоевание привело к пленению завоевателей, так же как эскимосы были порабощены своим завоеванием арктического окружения. Подобно тому как эскимосы были скованы суровостью годового жизненного цикла, спартанцы были скованы задачей удержания в подчинении мессенских илотов[402].