Читать онлайн «Исследование истории. Том I: Возникновение, рост и распад цивилизаций.». Страница 105

Эта прежняя несостоятельность Северной Каролины в сравнении как с одними, так и с другими соседями легко объяснима. Однако как объяснить ее последующий успех и последующую неудачу ее соседей? Объяснение заключается в том, что Северная Каролина, так же как и Пьемонт, не превращала в идола славное некогда прошлое. Она потеряла сравнительно мало от поражения в Гражданской войне, поскольку сравнительно мало имела, и, упав с меньшей высоты, она гораздо легче оправилась от удара.

Старые проблемы в новом свете

Эти примеры кары Немезиды за творчество проливают новый свет на явление, которое привлекло наше внимание в первой части данного «Исследования» и которое мы назвали «стимулом новой земли». Данное явление заявляет о себе вновь в вышеупомянутых примерах: галилеяне и язычники в сравнении с иудеями, Пьемонт в сравнении с Миланом и Венецией, Северная Каролина в сравнении со своими соседями с севера и юга. Если мы продолжим аналогичное исследование в случае с Афинами, то сможем показать, что именно в Ахайе[634], а не в Аттике греки III—II вв. до н. э. ближе всего подошли к решению трудноразрешимой проблемы объединения городов-государств. Здесь ими была предпринята безуспешная попытка отстоять свою независимость перед лицом гигантских выскочек — великих держав, возникших на окраинах распространившегося эллинского мира. Теперь мы можем увидеть, что большая плодовитость новой земли не всегда и не всецело может быть объяснена из стимула сурового испытания, связанного с поднятием целины. Существует отрицательная, так же как и положительная, причина, по которой новая земля способна стать плодоносной, а именно свобода от демона неискоренимых и более уже не выгодных традиций и воспоминаний.

Мы можем также увидеть причину еще одного социального явления — тенденции творческого меньшинства к вырождению в меньшинство правящее. Ранее в данном «Исследовании» мы выделили эту тенденцию в качестве явного симптома социального надлома и распада. Несмотря на то, что творческому меньшинству, конечно же, не предопределено с неизбежностью претерпеть эту перемену к худшему, творческая личность решительно предрасположена к этому пути ex officio creativitatis[635]. Творческая способность, которая, будучи первоначально приведена в действие, порождает успешный ответ на вызов, становится, в свою очередь, новым и однозначно ужасающим вызовом для того, кто, получив этот талант, оборачивает его в свою пользу.

Эллинский город-государство

Исследуя ту роль, которую сыграла в надломе и распаде эллинского общества идолизация данного института, — имевшего столь блестящий успех в пределах собственных границ, однако в то же самое время, подобно всем человеческим созданиям, столь же эфемерного, — мы должны будем различать две разные ситуации, в которых идол предстает в качестве камня преткновения на пути решения социальной проблемы.

Более ранней и более серьезной из двух проблем является та, которую мы уже рассматривали в другом контексте и, следовательно, теперь можем рассмотреть лишь вкратце. То, что мы назвали солоновской экономической революцией, нуждалось (как в одном из своих естественных следствий) в некоего рода политическом объединении эллинского мира. Афинская попытка достичь этого объединения закончилась неудачей и привела к тому, что мы диагностировали как надлом эллинского общества. Очевидно, что причина этой неудачи заключалась в неспособности всех заинтересованных сторон разделаться с камнем преткновения, каковым являлся полисный суверенитет. Однако пока эта неизбежная и главная проблема оставалась нерешенной, побочная проблема в виде собственной попытки эллинского правящего меньшинства последовала непосредственно за ней, когда эллинская история переходила от своей второй главы к третьей на рубеже IV и III вв. до н. э.

Главным внешним признаком этого перехода явился неожиданный рост физических масштабов эллинского общества. Мир, до сих пор являвшийся приморским, ограничивавшийся бассейном Средиземного моря, распространил свои пределы на суше от Дарданелл до Индии и от Олимпа и Апеннин до Дуная и Рейна. В обществе, раздувшемся до таких огромных размеров и не сумевшем решить духовную проблему создания правопорядка для государств, на которые оно было разделено, независимый полис оставлял впечатление столь ничтожное, что более не являлся реальной единицей политической жизни. Само по себе это никоим образом не было несчастьем. В самом деле, смерть этой традиционной эллинской формы местнического суверенитета можно было бы принять за ниспосланную небом возможность полностью избавиться от демона местнического суверенитета. Если бы Александр дожил до того времени, когда он мог бы вступить в союз с Зеноном и Эпикуром, то вполне возможно, что эллины последовали бы от города-государства прямо к Космополису. В этом случае эллинское общество могло бы получить творческую жизнь на новый срок. Но преждевременная смерть Александра оставила мир во власти его преемников, и равномерно сбалансированная конкуренция борющихся между собой македонских военачальников поддерживала институт местнического суверенитета уже в новую эпоху, открытую Александром.

Однако в новых физических масштабах эллинского общества местнический суверенитет мог быть спасен только при одном условии. Независимый полис должен был уступить место новым государствам большего масштаба.

Эти новые государства успешно развивались, однако в результате ряда сокрушительных ударов, которые между 220 и 168 гг. до н. э. Рим нанес всем своим конкурентам, число этих государств резко сократилось от нескольких до одного. Эллинское общество, упустившее возможность добровольного объединения, оказалось зажатым в границах универсального государства. Однако интерес для поставленной перед нами теперь задачи представляет тот факт, что как римский ответ на вызов, уничтоживший перикловские Афины, так и все прежние попытки других сторон ответить на этот вызов явились созданием тех членов эллинского общества, которые не питали безрассудную страсть к идолу полисного суверенитета.

Структурный принцип римского государства был чем-то совершенно несовместимым с подобной идолизацией. Этим структурным принципом было «двойное гражданство», делившее преданность гражданина между местным городом-государством, в котором он родился, и более широким государственным устройством, которое создал Рим. Этот творческий компромисс стал психологически возможным только в тех общинах, где идолизация полиса не схватила мертвой хваткой сердца и умы граждан.

Сходство между проблемой местного суверенитета в эллинском мире и соответствующей проблемой в нашем сегодняшнем мире здесь акцентировать не стоит. Однако об этом многое можно было бы сказать. Исходя из данных эллинской истории, мы можем ожидать, что проблема сегодняшнего западного общества будет решена (в той степени, в какой она вообще разрешима) в той части света (или частях), где институт национального суверенитета не превратился в предмет идолопоклоннического культа. Мы не будем ожидать, что спасение придет из исторических национальных государств Западной Европы, где всякая политическая мысль и чувство связаны с местническим суверенитетом, являющимся общепризнанным символом славного прошлого. Совсем не в этом эпиметеевском[636] психологическом окружении наше общество может ожидать необходимого открытия некоей новой формы международного союза, которая бы подчинила местнический суверенитет дисциплине высшего закона и тем самым воспрепятствовала бы неизбежному в противном случае уничтожению его в результате сокрушительного удара. Если это открытие когда-нибудь произойдет, то лабораторией политического эксперимента, где мы сможем увидеть его осуществление, станет некое политическое образование наподобие Британского Содружества Наций, сочетающего в себе опыт одного старинного европейского национального государства с пластичностью множества новых заморских стран. Или же им будет государство наподобие Советского Союза, пытающегося организовать множество неевропейских народов в совершенно новый вид общества, основанный на западной революционной идее. В Советском Союзе мы можем найти сходство с империей Селевкидов, а в Британской империи — с Римским государством. Произведут ли, в конце концов, эти или подобные им политические образования на окраинах современного западного космоса некую новую форму политической структуры, которая, пока это еще не поздно, придала бы нам большей твердости для той международной организации, которую мы только что начали возводить вторично на месте нашего первого междувоенного эскиза в виде Лиги наций? Мы не можем сказать. Но мы можем быть почти уверены, что если эти первопроходцы потерпят неудачу, данная работа никогда не будет выполнена окаменевшими приверженцами идола национального суверенитета.