Читать онлайн «Навстречу Восходящему солнцу: Как имперское мифотворчество привело Россию к войне с Японией». Страница 3

Монография канадского ученого Дэвида Макдональда «Объединенное правительство и внешняя политика в России» — это наиболее объективная трактовка событий из числа тех, что не обходятся без поиска козла отпущения{8}. Большая часть труда Макдональда рассказывает о политике правительства после поражения империи на Тихом океане. Однако в первых трех главах описываются бюрократические распри в предшествовавшие войне годы, которые, как утверждает Макдональд, и послужили причиной губительных дипломатических шагов Санкт-Петербурга.

Другой подход к объяснению причин Русско-японской войны состоит в изучении дипломатического контекста. Вместо того чтобы взваливать вину на отдельного человека или определенный режим, последователи этого метода пытаются беспристрастно запротоколировать прошлое на основе как можно большего количества источников в духе немецкого историка XIX в. Леопольда фон Ранке. Образцом такого научного подхода является работа гарвардского историка Уильяма Лангера. Несмотря на то что его «Дипломатия империализма» посвящена не только политике России в Восточной Азии, в ней подробно освещены некоторые из важных эпизодов этой политики до 1902 г.{9}. Более ранняя работа «Истоки Русско-японской войны» отслеживает события до января 1904 г.{10}. Глубокое знакомство Лангера с опубликованными источниками позволяет ясно увидеть отношения между великими державами того времени. Но, поскольку он писал свои труды весьма давно, в них отсутствует большая часть материалов, увидевших свет после Второй мировой войны.

«Дальневосточная политика России» Эндрю Малоземова (Andrew Malozemoff) написана с несколько менее отстраненной позиции. Как кажется, эта работа — первоначально диссертация, защищенная в начале 1950-х гг. в Беркли, — была задумана как опровержение «России в Маньчжурии» Романова{11}. Автор стремится реабилитировать Сергея Витте и приуменьшить значение группы Безобразова. Малоземов вступает в полемику с Романовым и описывает министра финансов как компетентного и уважаемого государственного деятеля. При этом он считает, что Безобразов не был такой уж значительной фигурой. По мнению Малоземова, война с Японией во многом была вызвана неуклюжей дипломатией. Он излагает свои взгляды яснее и с меньшим сарказмом, чем Романов. Хотя Малоземов писал в то время, когда доступ к царским архивам был весьма ограничен, он все же сумел изучить впечатляющее количество опубликованных материалов.

К этой категории также относятся две недавно вышедшие книги — «Империи-соперники: Китай, Россия и спорное порубежье» С.М. Пейн и «На станцию Харбин: Либеральная альтернатива в русской Маньчжурии» Дэвида Вульфа{12}. Пейн провела основную часть своих исследований в России в начале 1990-х гг., когда архивы только начинали открываться. Таким образом, она оказалась одним из первых западных ученых, кто смог воспользоваться хотя бы частичным доступом к необходимым источникам. В свою очередь, Дэвид Вульф не только работал в столичных архивах, но и ездил в местные хранилища документов в Восточной Сибири. Нововведением этих историков стало то, что они изучали как русские, так и китайские источники, а не только англоязычные материалы.

Наилучшее исследование в традиции Ранке является наименее известным. В примечаниях к «Истокам Русско-японской войны» Уильям Лангер выдвигает предположение о существовании рукописи генерал-майора Пантелеймона Симанского{13}. Симанский был членом комитета, созданного императорской армией в 1906 г. для написания официальной истории войны. Цель комитета состояла не в том, чтобы прославлять или оправдывать действия русской армии на Дальнем Востоке, а в том, чтобы составить непредвзятый отчет, который поможет определить направление будущих реформ.

Симанский получил указание изучить события, приведшие к конфликту. После личного ходатайства Николая II генералу был предоставлен неограниченный доступ ко всем необходимым государственным архивам, таким как архивы армии и Военно-морского флота, министерства финансов и министерства иностранных дел. Но когда министр иностранных дел Александр Извольский прочитал черновик доклада Симанского, он пришел в ужас от того, сколько секретных сведений из тщательно охраняемых ведомственных архивов раскрыл офицер. Извольский приказал Симанскому изъять из доклада большую часть этих материалов, и существенно сокращенный текст вышел в виде первой части многотомной истории армии под названием «Русско-японская война»{14}. И все же Лангер был прав. Первоначальный запрещенный текст рукописи Симанского был издан, хотя и втайне, очень ограниченным тиражом. Издательство Генерального штаба выпустило в свет всего семь экземпляров под названием «События на Дальнем Востоке», которые были подарены царю, нескольким министрам, генералу Гурко и самому автору. Только совсем недавно уцелевшие экземпляры книги стали доступны ученым{15}.

Оба подхода — поиск «козла отпущения» и традиция Ранке — помогают понять роль России в событиях, приведших к войне с Японией. Рассматривая политические интриги ведущих должностных лиц, сторонники теории «козла отпущения», такие как Глинский, Романов и Макдональд, помогают пролить свет на непоследовательность российской политики перед войной. В то же время огромная архивная работа, проделанная приверженцами ранкеанского подхода, позволяет лучше понять многие события тех лет. Однако все эти труды пренебрегают одним важным фактором: они не учитывают интеллектуальную мотивацию ключевых фигур того времени. Мы не сможем должным образом понять непоследовательность русской дипломатии до 1904 г., не изучив различные идеи, которые вдохновили Николая II и его государственных деятелей обратить свои взоры на Восток.

С 1960-х гг. западные ученые начали обращать внимание на значение идеологии для европейской дипломатии и империализма. По обеим сторонам Атлантики многое было написано об интеллектуальных аспектах таких явлений, как испанская, британская и французская колониальная экспансия, а также международных отношений в широком смысле1{16}. В то же время на протяжении «холодной войны» советская внешняя политика являлась предметом многочисленных споров между политологами, которые подчеркивали влияние марксистско-ленинской доктрины, и их коллегами-«реалистами», которые более прагматично объясняли побудительные мотивы национальными интересами. Но по-прежнему никто не уделяет внимания идеологии как фактору русской дипломатии до 1917 г. Даже когда ученые рассматривают идеологические основы царского империализма, они неизменно сводят их к какому-либо влиятельному учению. Лучше всего это иллюстрирует русский вариант панславизма — концепция конца XIX в., согласно которой миссия России состояла в том, чтобы править этнически родственными странами, находившимися тогда под властью Оттоманской и Габсбургской империй.

Особо оригинальные рассуждения высказывались по поводу идеологической основы территориального расширения России в Азии. Американские наблюдатели XIX в. часто усматривали здесь мировоззрение, схожее с их собственной доктриной «предначертания судьбы» (Manifest Destiny){17}. Лорд Джордж Керзон — один из главных русофобов викторианской Англии — видел в каждом шаге царя к востоку от Уральских гор часть зловещего плана по захвату всего континента вплоть до Индийского океана. В то же время министр иностранных дел в правительстве Александра II князь А.М. Горчаков говорил о том, что «положение России в Средней Азии одинаково с положением всех образованных [цивилизованных. — Ред.] государств, которые приходят в соприкосновение с народами полудикими, бродячими, без твердой общественной организации»{18}. Существует много других объяснений, но каждое сосредоточено на одном-единственном побудительном мотиве.

На самом деле очень редко бывало так, чтобы царская дипломатия в Азии определялась только одной идеологией. Как и действия большинства государств, дипломатия почти всегда формировалась под воздействием нескольких интеллектуальных течений, которые либо дополняли друг друга, либо вступали в противоречие. Это было особенно типично для десятилетия, предшествовавшего Русско-японской войне. В период усиленного интереса к Восточной Азии политика формировалась под воздействием конкурирующих учений, каждое из которых представляло собой определенный взгляд на судьбу Российской империи. Иногда доминировало какое-либо одно направление, иногда несколько направлений объединялись и влияли на действия Петербурга. Чтобы понять, почему царское правительство поступало определенным образом, полезно будет выявить эти взгляды и изучить их взаимодействие, а не сосредотачивать внимание на какой-либо одной идеологии. Тщательный анализ представлений об Азии и Российской империи, распространенных в то время в столичной элите, а также взаимовлияния этих представлений и царской дипломатии прольет свет на предвоенную политику России.