Читать онлайн «Лев Троцкий. Революционер. 1879–1917». Страница 88

Троцкий соглашался с тем, что власть расколота, но характер этого раскола он оценивал пока еще несколько иначе, нежели Ленин. У Троцкого речь шла не о двоевластии Временного правительства и Советов, как заявляли большевики вслед за своим лидером, а о том, что Временное правительство является не твердой государственной властью, а «постоянной конференцией, постоянной примирительной камерой между представителями помещиков и крестьян, представителями капитала и представителями рабочих». Выводом было заявление о «двоебезвластии» Советов и Временного правительства, которому наиболее революционное левое крыло противопоставит развитие и углубление революции [996] .

На следующих заседаниях Троцкий продолжал проявлять высокую активность, постоянно вмешивался в прения, причем происходило это, как правило, в унисон с аналогичными репликами Ленина. На заседании 6 июня председательствующий Чхеидзе даже заявил: «Товарищ Троцкий и вообще все товарищи, еще и еще прошу вас соблюдать тишину и еще прошу». Ряд депутатов-меньшевиков в своих выступлениях фактически ставили теперь позиции Ленина и Троцкого на один уровень. Наиболее четко и решительно, разумеется в категорически негативном контексте, такую убежденность высказал известный меньшевик Либер, с которым у Троцкого были столкновения еще со времени II съезда РСДРП [997] .

9 июня Троцкий высказывался дважды. Вначале речь шла о характере государственной власти, причем Троцкий потребовал, чтобы Временное правительство сосредоточило в своих руках «всю полноту народного суверенитета». Оратор, впрочем, не торопился разъяснить, что он имел в виду под этим довольно расплывчатым понятием, которое можно было истолковывать по-разному. Вслед за этим новая речь была посвящена проблеме войны и мира. Он начал ее с заявления, что на съезде замечаются веяния, которые «гораздо ближе к либерализму, чем к революционному социализму». Он открыто высказался в пользу поддержки позиции Ленина и большевиков, возложил надежду на германскую революцию, но тут же оговорился, что если Германия не поднимется, «мы двинем наши полки им навстречу не для обороны, а для революционного наступления» [998] .

Выступивший затем возмущенный лидер меньшевиков И.Г. Церетели демонстративно назвал Троцкого не товарищем, как это было принято на съезде, а гражданином, и в устах темпераментного грузина это было особенно оскорбительно. В свою очередь Плеханов, полемизируя со своим старым оппонентом – нелюбимым «гражданином Троцким» (Плеханов тоже назвал Троцкого «гражданином»), обвинил его в бакунинской тактике и других проявлениях анархизма, а Дан саркастически заметил, что на вопрос о мире Ленин и Троцкий дают ответ о войне [999] .

В те дни почти уже ушедший с политической сцены когда-то грозный лидер революционной конституционно-демократической партии Милюков публично выступил с обвинением, которое одних удивило, а другим объяснило все: с обвинением Ленина и Троцкого в шпионаже в пользу Германии. Нужно отметить, что в отношении Троцкого эти обвинения были необоснованны, и Троцкий это хорошо знал. Он не имел отношения к германским деньгам, выдававшимся революционерам на нужды революции в годы Первой мировой войны в том числе и через структуры, созданные его старым знакомым Александром Парвусом. Ленин же через своих приближенных к этим деньгам имел самое непосредственное отношение, да к тому же в Россию возвращался через Германию. Обвинение Ленина в шпионаже на фоне его требований о прекращении войны с Германией выглядело достаточно правдоподобно. 30 июня Милюков выступил с этим обвинением в кадетской газете «Речь»: «Я, действительно, не доволен тем, что г[оспода] Ленин и Троцкий гуляют на свободе, но я мотивирую для правительства необходимость «быть последовательным» относительно них не тем, что они состоят агентами Германии, а тем, что они достаточно нагрешили против уголовного кодекса».

Ленин конечно же промолчал. Он хорошо знал, что действительно нагрешил против уголовного кодекса. За него ответил Троцкий, совесть которого была чиста: «С этой трибуны революционной демократии я говорю и обращаюсь к честной русской печати с просьбой, чтобы мои слова были воспроизведены: до тех пор, пока Милюков не снимет с нас этого обвинения, на его лбу останется печать бесчестного клеветника» [1000] . Газета Горького (в тот период Горький был всецело на стороне Ленина и большевиков) так отреагировала на эти слова: «Произнесенное с силой и достоинством заявление Троцкого встречает единодушную овацию всего зала. Весь съезд без различия фракций бурно аплодирует в течение нескольких минут» [1001] . Летописец революции 1917 г. меньшевик-интернационалист Н.Н. Суханов (Гиммер) [1002] оценил это выступление чуть иначе: как «ядовитую, негодующую, вызывающую речь» [1003] .

Столкнувшийся со столь враждебной реакцией, Милюков заявил, что был неправильно понят: он не называл Троцкого и Ленина немецкими агентами. Но он полагал, что правительство должно арестовать их за подрывную деятельность [1004] . Понятно, что лавры победителя в этой политической дуэли достались Троцкому, а Ленин сделал еще одну зарубку в своей памяти: Троцкий снова поддержал и выручил его в критическую минуту.

На съезде Троцкий в последний раз встретился и вступил в стычку с патриархом российского социалистического движения Плехановым. В нескольких выступлениях Плеханов проповедовал войну до победного конца. Съезд с видимой прохладой воспринимал его заявления, но из уважения к заслугам и возрасту, как правило, не вступал с ним в споры. Троцкий оказался одним из немногих, кто резко упрекнул Плеханова за «патриотическую проповедь». Плеханов ответил новой высокомерной речью, называя себя Дантоном русской революции. И. Дойчер комментирует: «Больному ветерану революции Плеханову и в голову не могло прийти, что как раз его молодому оппоненту, занимавшему гораздо более скромное положение, предназначено стать русским Дантоном и дать русской армии глоток «живительного сока революции» [1005] .

2 июля в «Правде» появилось письмо Троцкого о том, что никаких принципиальных или тактических разногласий между «объединенными» и большевиками нет, а значит, нет и мотивов для их раздельного существования, что объединение в Петрограде должно осуществиться немедленно, не дожидаясь партийного съезда, а последний должен будет дать «полное организационное слияние» [1006] .

В это время российские социалисты разных направлений возобновили свои усилия по восстановлению международного социал-демократического объединения в рамках Циммервальдского движения. Они провели свою полуофициальную встречу, на которой присутствовали в качестве зарубежных представителей циммервальдовцев швейцарец Р. Гримм и русско-итальянская революционерка А. Балабанова, которая к этому времени фактически примкнула к большевикам. Обсуждался вопрос об участии в III Циммервальдской конференции, которую планировалось провести в Стокгольме. Большевики и Троцкий возражали против участия в ней, выступив за разрыв с Циммервальдским движением и за создание принципиально нового Интернационального объединения, которое соответствовало бы их радикальным установкам. Троцкий был особенно враждебно и агрессивно настроен по отношению к примиренческой позиции и заходил в своих нападках гораздо дальше, чем большевики, составлявшие внутри Циммервальдского движения левое крыло (Троцкий представлял центр). Балабановой это показалось удивительно, и она, выходя из помещения, где проходило заседание, с нарочитой наивностью задала Ленину вопрос, в чем же все-таки состоит идейное различие между большевиками и Троцким: «Почему он держится в стороне от вашей группы?» Реакция Ленина была вполне ожидаемой: «Вы что же, не знаете?.. Амбиции, амбиции, амбиции!» [1007]

Можно предположить, что у Балабановой создалось несколько субъективное и предвзятое впечатление от позиции Троцкого, вызванное его более высокими ораторскими способностями, чем те, которыми обладал Ленин. Скорее всего, явно досадливая реплика Ленина была вызвана тем же. Когда Троцкий отмежевывался от циммервальдовцев даже решительнее, чем это делал Ленин, амбиции тут были ни при чем, хотя Ленин даже в самую лучшую пору близости с Троцким подозревал его в стремлении обойти большевистского лидера, и общее недоверие к Троцкому Балабанова уловила:

«И большевики, и меньшевики относились к нему с затаенной враждой и недоверием, возможно, памятуя об острой полемике, которую он вел против них в прошлом, и отчасти, несомненно, из страха перед соперничеством с таким ярким писателем и оратором. Более, чем любая другая фигура в русской революции, Троцкий оказался способным поднимать массы силой своего революционного темперамента и блестящего ума. Но он не вызывал личных симпатий или если и вызывал, то не мог долго удерживать их, особенно в близких отношениях среди друзей и товарищей. Его высокомерие было равно его талантам и способностям, а его манера проявлять его в личных отношениях часто создавала дистанцию между ним и людьми из его окружения, которая исключала и личную теплоту, и какое бы то ни было чувство равенства и сотрудничества» [1008] .