Читать онлайн «История города Рима в Средние века». Страница 401

Римляне явно соперничали с республиками Умбрии и Тосканы, где Перуджия и Сиена, Флоренция и Орвието воздвигли и соборы, и величественные городские дворцы. Постройка самых знаменитых городских ратуш в Италии происходила в конце XIII и в начале XIV века; так, Палаццо Веккио во Флоренции был выстроен в 1298 г., и к концу же XIII века относится также постройка соборов в Орвието, Флоренции, Болонье и Перуджии. Сохранившиеся еще итальянские городские дворцы, в архитектуре которых романская готика получила свое прекраснейшее выражение, принадлежат к роскошнейшим памятникам Средних веков и указывают могущество и благосостояние свободных городов. Рим не мог с ними сравниться. Даже многие дворянские замки в городе были величественнее, чем общинный дворец с его странными трофеями, состоявшими из цепей, ворот и колоколов мелких завоеванных городков или остатков миланской знаменосной колесницы. Римский сенатский дворец был удивительным зданием, наполовину античным, наполовину варварским, и лучшим его украшением было то, что он стоял на памятниках древних римлян и был окружен развалинами величия Капитолия, когда-то господствовавшего над миром. Эмблемой римской республики считался в то время лев, и в Капитолии держали в клетке живого льва. Над одной из дверей дворца изображен был лев, кротко смотрящий на своего львенка. Каждый сенатор при своем вступлении в должность подводился к этой картине, чтобы проникнуться смыслом написанного там двустишия, призывавшего к великодушию.

Большое значение для уяснения топографии Рима в XIII веке имеет, наконец, тот факт, что этой эпохе принадлежит первый дошедший до нас план города. Изображение грубое, но очень ценное, так как оно пытается воспроизвести город, каким он был при Иннокентии III. Главнейшие черты Рима, как античного, так и христианского, изображены на нем, и в основании как рисунка, так и названий приняты очевидно, Мирабилии. В заметке на полях плана находится следующая жалоба: «Рим был обращен в пепел при герцоге Бренне, затем он оплакивал свой пожар при Аларихе и младшем сыне короля Галаона Британского. Он печалился о ежедневном уничтожении своих развалин. Как обессиленный старец, он едва может держаться прямо, опираясь на чужой посох. Старость его ни за что не заслуживает почтения, кроме мусорных куч античных камней и покрытых развалинами следов прошлого. Святой Бенедикт, епископ Канузии, сказал, когда Рим был разрушен Тотилой: «Рим не будет уничтожен народами, но будет потрясен бурями, молниями, ураганами и землетрясениями и истлеет сам собой».

История XIV века являет собою упадок Средних веков в их феодальных и иерархических институтах. Обе мировые реформы, церковь и империя, порождения латинской идеи о человеческом обществе как универсальной монархии, являются в совершенно изменившихся уже отношениях слившимися и угрожаемыми гибелью. Старая германско-римская империя вместе с Гогенштауфенами пришла уже в XIII веке в упадок, подпала под вассальную зависимость к церкви и вытеснена была из Италии. Едва это совершилось, как потерпела подобную же участь и старая иерархическая церковь, ибо папство и императорство суть близнецы. Папы также покинули Италию в начале XVI века. В качестве французов очутились они вассалами Франции и лишились своей универсальности, своего могущества и тайны прежней чарующей своей силы – религии. За авиньонским изгнанием последовали схизма, авторитетность народных сборищ, реформация.

Когда исполинская средневековая борьба между папской и светской властями исчерпана была до конца, то для пап не осталось более никакой сколько-либо всесторонне значительной политической задачи в европейском мире. Абсолютную власть, достигнутую ими в XIII веке, саморазрушающе направили они против себя и церкви. Они изуродовали и погубили ее бесчисленными тираническими злоупотреблениями. По-прежнему все снова порывались они назад, к борьбе с империей, истинной задаче всемирно-властительного папства; ибо лишь чрез антагонизм к империи достигли они своего великого мирового положения. И под сенью французской политики, среди самого бессилия своего в Авиньоне вызывали они снова старую борьбу с империей. Этой вызывательности их вторил реформаторский дух Запада. Дерзкие мыслители побороли теперь не только, подобно Гогенштауфенам, светскую, но также и духовную юрисдикцию папы. Ересь появилась уже в евангелических образах Виклефа и Гусса. Вера оторвана была от знания. Народы, созревшие в безустанной работе мысли, грозили выпасть из истлевших рамок католической церкви, подобно тому как они же разорвали узы католической империи. Доктрина гибеллинов воскресила философским своим мировоззрением идею империи и императорской монархии. Германия изрекла независимость своей империи от римского папства, а германский дух возвестил наступающий разрыв свой в государстве и в церкви с Римом.

Гибеллинская идея, феодально-империалистская, очистившись от своего происхождения и обратившись в философскую, в XIV веке одержала победу над гвельфской, насколько сей гражданско-латинский принцип являлся и римско-церковным. Гвельфы боролись за народ и за гражданскую свободу, в частности же за католическую супрематию, и воспрепятствовали соединению духовной и светской власти в лице императора. Гибеллины же ратовали против соединения обеих властей в одном лице папы. Государственная их философия возвысилась со времен Данте на степень могущества критицизма науки. Подобно всезахватывающему потоку, могуче разливается гибеллинский дух и изливается в немецкой реформации, между тем как гвельфский, все более и более ограничиваемый местными функциями отступает и концентрируется все сильнее в католичестве вообще.

Борьба двух этих партий наполняет еще в течение некоторого времени историю Италии, но в столь извращенной локальной форме, что с трудом лишь становится еще возможным различать духовное ее содержание.

Страна эта, подобно Элладе и Византии, подвергается в XIV веке видимой опасности выродиться. На почве ее, центре западной цивилизации, выросли великие институты Средних веков. Какая же еще задача оставалась для Италии теперь, когда старая церковь и старая империя рассыпались в осколки, а папа и император оба ее оставили? Ничего, как казалось, кроме локальной разрушительной борьбы двух этих фракций, остатков от церкви и империи. Растерзанная эта страна с таким же сокрушением, как перед эпохой падения первой империи, зрела без национального строя хаотический боевой вулкан городов и тиранов, дворянства и народа и падение средневекового организма и предчувствовала в виде неминуемого последствия, как и тогда, чужеземное владычество. Италия, эта в конец истерзанная и истощенная войной между церковью и империей страна, взывала в заброшенности своей к возврату императора и папы, долженствовавших возвратить ей мир и исцелить нанесенные ей яростью партий раны. Ни папа, ни император не нашли целебного средства; но здравый смысл итальянцев открыл примирение партии в некоем высшем духовном медиуме. В снова призванной к жизни классической образованности слились в одно партии гвельфов и гибеллинов, церкви и империи, как отныне для нации безразличные.

Возобновление античной культуры было величайшим национальным подвигом итальянцев; оно спасло их от участи Греции, даровало им третье, духовное владычество над Европой. Но, к несчастью, не сумели они, наряду с литературной и художественной этой регенерацией, создать и политические национальные формы, а через это не могла Италия и во второй раз избегнуть судьбы чужеземного ига.

Новоклассическая образованность избрала местопребыванием своим Флоренцию, первое новейшего времени государство и истинную представительницу итальянского национального духа с XIV века. Флоренция сменила Милан – город высшего национального ранга в XII веке – и Болонью, пастыря итальянской науки XIII веке. Она же затмила и Рим. Рим в XIV веке есть не что иное, как почетное имя и титул, погребенная в пыли грамота, на которой написаны права на всемирное владычество. Трагическая изолированность города в авиньонскую эпоху обратила его снова в предмет благоговения рода человеческого, а страдания его были столь велики, что обратились в представлении потомства почти в миф. Столица христианского мира, из которой изошли космополитические идеи церкви и империи и вся цивилизация Запада, очутилась в опасности погибнуть в заброшенности, подобно храму, в котором упразднено богослужение и священство. Заброшенный Рим предъявил свои права на вечность и на универсальное значение в авиньонскую эпоху, можно сказать, с отчаяния и возвысился до дерзновеннейших притязании своего бытия в Средние века. С высоты Капитолия задался Рим намерением возобновить античный имперский идеал, еще раз собрать вокруг себя народы в одну всеобщую монархию и даровать вместе с тем политический национальный строй растерзанной Италии. Идея эта не была ни гибеллинская, ни гвельфская; она была муниципально-римская. Мы увидим, как классическая эта мечта выросла на руинах города и затем навсегда в них затерялась.