Читать онлайн «История города Рима в Средние века». Страница 125

В VIII округе, в том месте, где Forum Boarium выходил к Тибру, во времена Адриана еще стояло несколько языческих храмов. Два из них, у реки и у Палатинского моста, существуют до сих пор: это храм Весты и храм Fortunae virilis. Под Авентином, рядом с Circus Maximus, находились храм Pudicitia Patricia и несколько святилищ Геркулеса, культу которого была посвящена в древности эта местность. Там же стояла знаменитая Ara Maxima этого полубога. Со стороны Палатина у Forum Boarium христианская религия уже давно нашла приют в церквях Феодора, Георгия и Анастасии, но со стороны Авентина христианские церкви почти совсем не строились у этого форума. Находившиеся здесь языческие храмы стояли запертыми, и благодаря близости Circus Maximus эта местность, хотя и была в полном запущении, сохраняла все-таки свой величественный древний вид. На развалинах лишь одного роскошного древнего здания была устроена небольшая церковь; при этом часть колонн перистиля была оставлена свободной, как это можно видеть также у S.-Lorenzo in Miranda внутри храма Фаустины. В настоящее время в пристройке к этой церкви у Авентина еще видны остатки древней Cella и восемь желобоватых колонн фасада, заделанных в стену.

Время постройки этой базилики нам неизвестно; в конце VI века она уже была диаконией и называлась S.-Maria in Schola Graeca. Это название церковь получила от какой-то греческой общины, поместившейся здесь с незапамятных времен. Этой общине принадлежала не только эта диакония; вся окружающая местность составляла schola graecorum, и еще в X веке находящаяся здесь часть берега реки называлась Ripa graeca.

Возможно, что это название было дано базилике в отличие от S.-Maria antique (или nova со времени Льва IV) возле арки Тита. В VIII веке базилика называлась только in Schola Graeca, но со времени перестройки ее Адрианом она стала называться также in Cosmedin. Биограф папы объясняет это название тем, что церковь после того, как она была роскошно реставрирована, по праву могла называться in Cosmedin, т. е. разукрашенной. Но так как это название было присвоено также церкви Девы Марии в Равенне и еще одной церкви в Неаполе, то надо думать, что оно происходило, вероятно, от какого-нибудь места в Константинополе. Переселявшиеся в Италию греки переносили туда же из чувства благоговения к родине и некоторые отечественныe имена. В Равенне существовала церковь S.-Maria in Blachernis, называвшаяся так в память церкви того же имени императрицы Пульхерии в Византии, и даже в

Риме одно место на Авентине называлось ad Balcemas или Blanchemas. Адриан нашел церковь у Авентина в виде разрушившейся часовни, над которой возвышались развалины древнего храма. Папа приказал удалить громадные плиты травертина, из которых был сложен храм, и построил здесь базилику с тремя кораблями и притвором. В середине IX века она снова была перестроена Николаем I, а еще позднее Каликстом II и другими папами. Одна только прекрасная колокольня принадлежит, вероятно, VIII веку. Эта колокольня имеет четырехугольную форму и, как все древние римские башни, оставлена нереставрированной; высота ее равна 162 пальмам, и в ней 7 рядов окон; по сторонам каждых трех окон поставлены небольшие колонны. В притворе церкви замечательны некоторые надписи, принадлежащие VIII веку: это дарственные грамоты герцога Евстахия и какого-то Григория; язык этих надписей – варварский. Названными лицами были принесены в дар церкви многие имения и, между прочим, виноградники на Monte Testaccio. Только имея в виду этот знаменитый холм, мы упоминаем здесь о сказанных надписях, так как в них именно впервые приводится название Testaccio. Подобно символу погибшего величия Древнего Рима, возвышается этот холм между Авентином, городскими стенами и Тибром; он имеет в вышину 35 метров и представляет собой как бы искусственную пирамиду, сложенную из разбитых амфор. С какого времени начали сваливать здесь черепки простых больших глиняных сосудов, служивших для перевозки морем съестных припасов и как долго продолжалась эта свалка, пока наконец выросла эта искусственная гора, – неизвестно. По-видимому, возникновение ее не может быть отнесено к более раннему времени, чем II век после P. X. Образованию ее положил начало emporium у Тибра, когда имевшиеся во множестве в магазинах этого рынка амфоры были перебиты. Римляне назвали этот постепенно выраставший холм Mons Testaceus – гора черепков, и богатая фантазия Средних веков создала легенду, будто этот холм образовался из разбитых ваз, в которых обязанные данью народы имели обыкновение привозить в Рим золото и серебро.

Свои творческие силы Рим той эпохи вложил, по-видимому, исключительно в строительство церквей, и этих сил уже не осталось для работ научного значения. По крайней мере, школы словесности того времени окутаны глубоким мраком. В отношении образования римское духовенство, конечно, уже давно стояло гораздо ниже духовенства других стран; в том самом Риме, из которого получили свое начало монастыри Ирландии и Англии, монахи этих стран уже могли быть учителями. После Григория Великого не было человека, который дерзнул бы вступить в ученую беседу с такими людьми, как Беда или Алкуин, Альдгельм и Теодульф из Орлеана, Исидор и Павел Диакон. П одобно Григорию или Льву, создать себе славу богословскими трудами не стремился уже ни один папа, и перевод на греческий язык диалогов Григория, сделанный Захарией, являлся для того времени подвигом.

Монахи римских монастырей не находили нужным соперничать в образованности со своими братьями по ордену в аббатстве Боббио или в Монте-Касино, и лангобарды, на которых папы смотрели, как на отброс человеческого рода, чувствовали себя отомщенными, видя свое превосходство в деле знакомства с свободными науками. До падения лангобардского королевства Павия славилась учеными работами, которые производились в ней. Грамматик Феликс передал свою образованность знаменитому Флавиану, а последний был учителем лангобарда Павла Диакона, получившего громкую славу поэта и историка своего времени. Гибель лангобардов не столько описана наивным пером Варнефрида, сколько скрашена его возвышенным духом; точно так же падение злополучного Дезидерия умеряется светлым образом его дочери Адальберги, жены Арихиса, герцога Беневентского. Эта женщина отличалась обширным умом и искренней любовью к наукам и была второй из тех итальянских женщин

Средних веков, которые обессмертили себя своим влиянием на культуру. И заслуга этой женщины больше, что другие, одаренные столь же богато, как и она, явились уже в значительно позднейшие эпохи. Первые четыре века после падения Римской империи отмечены только двумя выдающимися германскими принцессами: дочерью Теодориха Амалазунтой и Адальбертой. Это редкое появление замечательных женщин уже само по себе говорит вообще о варварстве той эпохи. Павел Диакон, бывший секретарь короля Дезидерия, нашел дружеский приют у Арихиса в Беневенте и в Монте-Касино. По настоянию Адальберт, Павел Диакон написал Historia Miscella, составляющую дополнение и продолжение Евтропия. При богатом дворе Беневента и Салерно риторика и историография процветали, несмотря на бурные перевороты, которые переживала тогда Италия, лангобардская же принцесса владела одинаково и «золотыми изречениями философов, и перлами поэтов» и была знакома с историей народов столько же, сколько и с историей святых.

В Беневенте, Милане и Павии изучались грамматика, диалектика и юриспруденция; в Риме также, по-видимому, еще существовали ученые институты. В 787 г. Карл Великий взял с собой из Рима во Францию грамматиков и арифметиков. Рим все еще считался матерью семи гуманистических наук, хотя ни одна из них уже не имела в нем своего выразителя. Только духовная музыка развивалась в школе Латерана, основанной Григорием; каролинги получали своих учителей пения и органной игры из этой школы или посылали франкских монахов в Латеран, чтобы обучаться этим искусствам. Адриан уступил королю Карлу двух знаменитых певцов Феодора и Бенедикта; одного из них Карл назначил учителем римского церковного пения в Мец, другого – в Суассон. Но оба учителя жаловались, что им совсем не удалось научить франков с их хриплой гортанью делать трель.

Таким образом, под покровительством св. Цецилии музыка процветала в Риме, но муза поэзии молчала. Знакомство с языческими поэтами и ораторами, начавшее возобновляться только уже в XI веке, было утрачено со времени падения готского королевства. Правда, и после V века встречаются еще мифографы, пояснявшие и вкратце излагавшие сказания древних, но сомнительно, чтобы эти писатели принадлежали самому Риму. После Аратора в Риме не появлялось ни одного выдающегося поэта; Гомер, Виргилий и Гораций были более известны при дворе франков, чем в Риме, и в то время как «Гомер Карла», Ангильберт, и Алкуин слагали стихи, в которых они не всегда безуспешно старались воспроизвести блестящий и ясный стих Виргилия, в Риме мы находим единственные следы стихосложения и метрики древних только в надгробных надписях. В этом городе мертвых музы еще жили, но только подземной жизнью, и их замиравшие стоны относились только к могилам. Обычаи постановки христианских надгробных надписей привел вскоре к созданию особого рода поэзии; но эта поэзия успела достигнуть своего расцвета уже к середине IV века, когда даровитый папа, португалец Дамас, украсил катакомбы Рима своими изящными, написанными гекзаметром стихами, которые мы еще в настоящее время находим кое-где и с интересом прочитываем. Этот род поэзии, самый печальный, был в то же время единственным, который никогда не умирал в Риме; монастыри, церкви и городские кладбища располагают огромным собранием поэтических произведений музы почивших всех эпох, вплоть до конца XV века; но начиная с VI века язык и размер стиха этих произведений становятся уже в достаточной мере варварскими. Авторами этих стихотворений были римские монахи и священники, но не всегда. Когда умер король англов Кадвалла, было высказано намерение посвятить ему блестящую эпитафию; но, по-видимому, в Риме не нашлось поэта, талант которого соответствовал бы поставленной задаче. Выполнение ее было возложено на находившегося тогда в Риме миланского епископа Бенедикта Криспа, и последний написал напыщенную, уже известную нам надгробную надпись. Даже надпись, посвященная папе Адриану, одна из лучших эпитафий того времени, написана не римлянином; автором этих стихов, более изящных по форме и более согретых чувством, был Карл Великий, а редактором их – Алкуин.