Читать онлайн «Падение Римской империи». Страница 93

Римляне были ошеломлены. Во-первых, их встретили с неожиданной враждебностью; во-вторых, гунны каким-то образом узнали обо всем, ради чего они приехали. Послы не нашлись что сказать, хотя переводчик Вигила впоследствии упрекал Максимина за то, что тот ничего не предпринял по горячим следам, чтобы продолжить переговоры. Это было бы лучше, нежели немедленно отправиться восвояси, даже если (какая бы судьба ни постигла их миссию) ложь позднее вышла бы наружу. Казалось, что месяцы, ушедшие на сборы и само путешествие, пошли прахом. Затем, когда рабы стали навьючивать животных и послы уже собрались в путь, хотя уже сгущались сумерки, прибыл еще один гонец от Аттилы. Он привез им быка, немного рыбы и объявил, что распоряжение Аттилы состоит в следующем: поскольку уже слишком поздно, послы могут поесть и расположиться на ночлег. Тогда они поужинали и легли спать в приподнятом настроении, полагая, что Аттила, должно быть, решил вести себя более миролюбиво.

Как только послы пробудились, их оптимизм испарился. Новое распоряжение Аттилы недвусмысленно гласило: если им более нечего сказать, они должны уехать. Приуныв, послы снова стали собираться в дорогу. Что касается Максимина, то он впал в совершенное отчаяние. И тогда Приск сделал свой первый позитивный вклад в общее дело. Разыскав Скотту, одного из эмиссаров, приезжавших накануне вечером, он совершил отчаянную попытку удержать посольство на плаву. Весьма ловко он предложил Скотте вознаграждение, если тот сумеет устроить встречу римлян с Аттилой, причем само предложение носило провокационный характер: если Скотта и в самом деле обладал тем влиянием, которым так кичился, то ему, вне всяких сомнений, ничего не стоило это сделать. Скотта поддался искушению, и римляне удостоились первой аудиенции. Однако, вручивписьма и дары, они вскорестолкнулись с еще одной проблемой: Аттила не пожелал вновь обсуждать те вопросы, о которых собирались говорить римляне; вместо этого он с гневом обратился к их переводчику. По словам Аттилы, Вигила отлично знал, что ни о каких римских посольствах не могло быть и речи до тех пор, пока не будут выданы все перебежчики. Когда Вигила ответил, что те уже выданы, Аттила «пришел в еще большую ярость и жестоко обругал [Вигилу], крича, что он посадил бы его на кол и выбросил на корм птицам, если бы не считал, что таким образом нарушит право послов покарать его… за… бесстыдство и наглость». Затем Аттила велел Максимину задержаться, пока он будет отвечать на письма императора, Вигиле же приказал поспешить восвояси, чтобы передать его требования относительно перебежчиков. На этом аудиенция завершилась.

Обескураженные, римляне вернулись в свои палатки, недоумевая, что же привело Аттилу в такую ярость. Особенно был расстроен Вигила, поскольку во время предыдущего посольства Аттила демонстрировал ему свое сугубое расположение. Затем явился Эдекон, чтобы переговорить с Вигилой с глазу на глаз, подчеркнув (по крайней мере так впоследствии утверждал переводчик), что Аттила непременно начнет войну, если перебежчики не будут возвращены. Ни Максимин, ни Приск не знали, стоит ли верить этому рассказу о том, что говорилось в той приватной беседе, но, прежде чем они решили, что делать дальше, вновь прибыли гуннские вестники. Они объявили, что римляне не должны совершать дорогих покупок или выкупать пленников; пока между обеими сторонами ведутся переговоры, им позволено лишь приобретать себе пропитание. Что оставалось делать римлянам со всем этим? Раньше чем они успели дать ответ, Вигила их покинул.

В течение следующей недели или около того римлянам пришлось унизиться до того, чтобы тащиться вслед за Аттилой, когда он отправился в северные области своей державы. Путешествие едва ли было комфортабельным. Однажды послы попали в бурю с дождем, от которого спаслись лишь благодаря участию одной из жен Бледы, располагавшей собственным селением. Ее гостеприимство включало в себя даже предоставление привлекательных девушек на ночь, но поскольку римляне старались вести себя с величайшей учтивостью, они отправили девушек обратно.

Наконец послы добрались до места назначения: это была одна из постоянных дворцовых резиденций Аттилы. Теперь дипломатические контакты возобновились, на этот раз на более дружественной основе, и у Приска появилось больше досуга, чтобы наблюдать и самого властителя, и его окружение. Из этих наблюдений, даже пропущенных сквозь кривое зеркало римских культурных предрассудков, вырастают потрясающий портрет Аттилы, двор, над которым он царил, и те средства, с помощью которых он осуществлял свою власть.

На взгляд Приска, поселение, состоявшее из целого ряда окруженных стенами владений, было похоже всего лишь на «очень большую деревню». Жилище Аттилы было самым просторным и искусно выстроенным; его украшали башни, тогда как нигде более башен не было. Высокопоставленные лица, такие как Онегесий, также имели здесь свои дома, из которых каждый был окружен стенами, «сложенными из бревен»; как подчеркивает Приск, стены строились для красоты, а не для безопасности{336}:

«За стеной было немало строений, причем некоторые были сколочены из досок, распиленных и подогнанных одна к другой в виде орнамента, другие же были возведены из бревен, ровно сложенных и оструганных. Эти сооружения по всему периметру опирались на каменные сваи, поднимавшиеся невысоко от земли».

Когда римские послы были приглашены на обед, Приск наконец-то получил доступ в жилые апартаменты Аттилы:

«Все скамьи были расставлены вдоль стен… В самом центре зала Аттила восседал на кушетке. Позади нее находилась еще одна кушетка, обойдя которую, можно было подойти к ложу Аттилы; оно было покрыто прекрасными тканями и разноцветными вышитыми драпировками, подобными тем, которые греки и римляне готовят для новобрачных».

Жена Аттилы, Терека, мать его старшего сына, обладала своим собственным жилищем, которое, хотя и не было предназначено для многолюдных приемов, как оказалось, было обставлено сходным образом:

«Я… нашел ее возлежащей на мягкой кушетке. Пол был устлан шерстяными коврами, по которым ходили. Несколько рабов стояло вокруг своей госпожи, а перед ней сидели рабыни, вышивая разноцветными нитями на прекрасных тканях, которые носят как украшения поверх варварских одежд».

По виду это место немногим отличалось от палаточного лагеря кочевников, несмотря на то что строения были возведены из прочных материалов. Приск дает понять, что у Аттилы было несколько таких дворцовых резиденций, разбросанных по всей его державе, однако не сообщает, сколько именно. Кроме того, историк позволяет нам представить себе ту придворную жизнь, которой жили эти резиденции. По прибытии он стал свидетелем приветственной церемонии по случаю приезда Аттилы:

«Когда Аттила вступал [в резиденцию], навстречу ему явились юные девушки и пошли перед ним рядами под узкими полотнищами белой ткани, которые поддерживались руками женщин с обеих сторон. Эти полотнища были натянуты на такую длину, что под каждым из них умещались семь и более идущих девушек. Таких женских шеренг под полотнищами было много, и все они пели скифские песни».

За трапезой, как отмечает Приск, все места были тщательно распределены. Кушетки располагались подковой, в центре которой восседал Аттила, причем считалось более почетным сидеть справа от него, нежели слева. Затем начинался пир. Кравчий подавал Аттиле кубок, с которым тот приветствовал гостя, сидевшего ближе всех к нему с правой стороны. Этот человек вставал и в ответ либо отпивал глоток, либо осушал кубок до дна, после чего садился на место; аналогичным образом каждый гость пил за здоровье того, кого в самом начале почтил хозяин. Аттила продвигался от одного гостя к другому вниз стола сначала с правой стороны, затем с левой, оказывая честь по очереди всем своим гостям. Ничто не могло бы лучше проиллюстрировать формальное единство, которое, как предполагалось, существовало между всеми собравшимися за его столом, вместе с тем демонстрируя место каждого в пиршественной иерархии{337}.

Приск также знакомит нас с самим Аттилой. Его рассказ о появлении гуннов не сохранился в своем оригинальном виде среди фрагментов, собранных Константином VII Порфирогенетом, однако дошел до нас благодаря посреднику — историку VI в. Иордану, который сослался на предшественника{338}:

«Походка [Аттилы] была горделивой, он метал взоры туда и сюда, так что степень его надменности проявлялась во всех его телодвижениях. Любя войну, сам он не отличался склонностью к насилию. Он отличался немалым здравомыслием, доступен просящим и милостив к тем, кому однажды доверился. Его отличали низкий рост, широкая грудь, большая голова и маленькие глаза, редкая бородка с проседью, плоский нос и смуглое лицо».