Читать онлайн «Падение Римской империи». Страница 112

Автор Питер Хизер

Адресованное сыну Авита, Агриколе, как описание жизни при вестготском дворе, это письмо начинается с портрета Теодориха: «В его телосложении Божья воля и замысел природы соединились вместе, для того чтобы одарить его высшим совершенством; его характер таков, что даже зависть, которая окружает государей, не в состоянии лишить его присущих ему добродетелей». Далее мы читаем о распорядке дня короля. Начав день с приема одного или двух просителей, он проводит утро, принимая посольства и разбирая судебные тяжбы; далее, после полудня он может поехать поохотиться, и в этом, как и во всем остальном, король превосходит всех. Вечером наступает время основной трапезы:

«Когда присутствуешь вместе с ним за обедом… там не увидишь безвкусного нагромождения потерявшего свой первоначальный цвет старинного серебра, подаваемого запыхавшимися слугами на прогибающиеся под его тяжестью столы; самым важным делом на собраниях такого рода является беседа. Яства вызывают восторг искусным приготовлением, а не ценой. Кубки наполняются через столь длительные промежутки времени, что возникает больше причин для жаждущего выразить свое недовольство, нежели для пьяного воздержаться от пития. Короче говоря, вы найдете там греческую изысканность, галльское изобилие и италийскую непринужденность наряду с достоинством государства, гостеприимством частного дома и установленным церемониалом королевского двора» (Apoll. Sidon. Epist. 1. 2).

Письмо заканчивается легкой шуткой в адрес короля. После обеда Теодорих любил сыграть партию в кости и бурно выражал свое негодование, если понимал, что его партнер позволил ему выиграть. С другой стороны, если бы вы захотели добиться расположения короля, замечает Сидоний, надо было дать ему выиграть, но так, чтобы он не понял, что вы ему поддались. Если оставить в стороне этот маленький пример снисходительности, то смысл письма Сидония в высшей степени очевиден. Теодорих II вовсе не являлся типичным образцом грубого варвара, раба своих страстей, приверженного к употреблению алкоголя с последующим притоком адреналина. Он был, по сути, «римлянином» в собственном смысле слова, человеком, который овладел способностью мыслить и самодисциплиной, подчинив свой двор и свою жизнь — строго говоря, всего себя — освященному временем римскому образцу. С Теодорихом можно было иметь дело. Я не знаю, какой на самом деле была жизнь при вестготском дворе, однако для того, чтобы объяснить сближение Авита с Теодорихом, последнего следовало представить как обладателя всех мыслимых добродетелей, и Сидоний сделал свое дело как нельзя кстати. Новый поворот в политике набирал темп. Варваров теперь представляли как «римлян» с целью обосновать тот неизбежный факт, что, поскольку и далее держаться от них особняком было невозможно, пришлось их инкорпорировать в политическую структуру Западной империи.

На первый взгляд это инкорпорирование чужеродного элемента не выглядело смертельным ударом по единству империи. Теодорих был в достаточной степени романизован, чтобы охотно подыгрывать имперской администрации; он понимал необходимость демонстрировать свои проримские чувства, чтобы оправдать собственные территориальные притязания. Тем не менее существовало два очень серьезных препятствия, которые делали римско-вестготский военный союз не таким полноценным, как можно было думать вначале. Во-первых, политическая поддержка никогда не оказывается просто так. Безусловно, Теодорих был рад поддержать Авита в его притязаниях на власть, однако он не без оснований ожидал чего-нибудь взамен. В этом случае награда, которой он желал, заключалась в предоставлении ему свободы рук в Испании, где, как мы видели, буйствовали свевы с тех самых пор, как в начале 440-х гг. Аэций переключил свое внимание на Дунайский регион. Просьба Теодориха была удовлетворена, и он немедленно направил в Испанию вестготскую армию под знаменами императора Авита, формально с целью прекратить бесчинства свевов. До сих пор, разумеется, когда вестготы появлялись в Испании, они всегда действовали вместе с римскими войсками. На этот раз Теодориху было разрешено поступать всецело по собственному усмотрению; в нашем распоряжении имеется аутентичное — испанское — описание того, что произошло далее. Как известно, вестготская армия разгромила свевов, захватив в плен и предав смерти их короля. Вестготы использовали любую возможность, — как во время собственно вторжения, так и входе операций по зачистке местности, которые начались позднее, — заполучить столько добычи, сколько они могли, захватив и разграбив в числе других города Брагу, Астурику и Паленцию. Готы не только разрушили королевство свевов, они не слишком-то постеснялись присвоить себе богатства Испании{411}. Подобно Аттиле, Теодорих должен был ублажать своих воинов. Его решимость оказать поддержку Авиту основывалась на подсчете вероятных выгод, и доходная «увеселительная прогулка» в Испанию была одной из них.

Во-вторых, включение варваров в политическую игру по созданию правящих режимов на римском Западе означало, что отныне там значительно увеличивалось число группировок, боровшихся за свои позиции при императорском дворе. До 450 г. каждой западноримской администрации приходилось всецело отвечать интересам трех армейских формирований — двух главных в Италии и Галлии, одного в Иллирике, а также земельной аристократии Италии и Галлии, представители которой занимали ключевые посты в имперской бюрократии. Позицию Константинополя тоже следовало учитывать. Как было в случае с Валентинианом III, стоило войскам Запада разделиться между разными претендентами на престол, как восточноримские императоры пускали в ход достаточно мощную и грубую силу, чтобы навязать Западу собственного кандидата. Вовсе не думая управлять Западом непосредственно, Константинополь был в состоянии наложить свое решающее вето на выбор всех прочих заинтересованных «партий». Согласование такого множества интересов в конечном итоге могло привести к затягиванию всего дела на длительный срок.

После распада Гуннской империи бургунды и вандалы были следующими, кто начал выпрашивать себе место в имперской системе и требовать за это вознаграждения. Бургунды в середине 430-х гг. были поселены Аэцием вокруг Женевского озера. Спустя 20 лет они воспользовались новой расстановкой сил на Западе, чтобы завладеть некоторыми римскими городами и теми доходами, которые они взимали с этих городов и их округи в долине Роны; это были Безансон, Вале, Гренобль, Отен, Шалон-сюр-Сон и Лион{412}. Разгром Рима в 455 г. коалицией вандалов и аланов, как мы видели, поставил крест на их стремлении активно участвовать в имперской политике. После смерти Валентиниана, как сообщает Виктор Витенский (Hist. persec. I. 13), Гейзерих, расширяя свой домен, захватил контроль над Триполитанией, Нумидией и Мавританией наряду с Сицилией, Корсикой и Балеарскими островами. Включение лишь некоторых из варварских племенных объединений в политическую жизнь империи крайне осложнило политику Запада; и чем больше их становилось, тем труднее было изыскивать для них достойное вознаграждение, чтобы создать долгосрочный союз.

Подлинный смысл отмеченных противоречий, в корне подорвавших стабильность власти Авита, выясняется благодаря еще одному из произведений Сидония, дошедших до нас от той эпохи. 1 января 456 г., когда император в Риме вступил в консульство, его неизменно лояльному зятю было поручено произнести речь от своего имени. Она начиналась, что неудивительно, с тезиса о редком соответствии императора занимаемой им должности. Говоря так, Сидоний воспользовался возможностью сделать несколько очевидных сравнений. В частности, он заклеймил Валентиниана III как «сумасбродного евнуха» (semivir amens) и противопоставил его стиль руководства тому военному и политическому искусству, которое привнес в исполнение своих обязанностей Авит. Обратившись к ключевому вопросу отношений Авита с королем вестготов, Сидоний с осторожностью подошел к этому потенциально взрывоопасному предмету, однако его мысль была достаточно ясна. Во-первых, он с жаром утверждал, что Авит никогда не был слишком близок к вестготскому двору. Все знали, что в 420-х гг., будучи еще молодым человеком, он там побывал, когда вестготский король «весьма настойчиво предложил тебе [Авит] стать одним из близких к нему людей, но ты отверг звание друга как менее почетное, чем звание римлянина»{413}. Затем Сидоний заострил внимание на одном небольшом инциденте, происшедшем в 430-х гг., когда Авит жестоко отомстил грабителю-вестготу, который ранил одного из его слуг:

«Когда они в первый раз сошлись, грудь в грудь, лицом к лицу, один [Авит] дрожал от гнева, другой [гот] от страха… Но вот, гляди-ка, последовал один удар, второй, третий! Поднялось копье и пронзило этого кровожадного человека; его грудь была пробита, а панцирь расколот надвое, треснув даже там, где он прикрывал спину; и когда кровь забила ключом из двух отверстий, две раны по отдельности исторгли из тела жизнь, которую могла забрать каждая из них».