Читать онлайн «Людовик XIV». Страница 186

Вильгельм III рвет отношения с Версалем, добивается новых выборов, которые проводят в парламент воинствующих вигов, очень враждебных по отношению к Филиппу V и к Франции, заставляет проголосовать за новые субсидии для войны и восстанавливает свою приемную нацию против претендента[111], настраивает против нас общественное мнение так, что даже его собственная смерть ничего не изменит в решениях Англии и ее союзников. Королева Анна Стюарт, свояченица Вильгельма Оранского, никак не может изменить политику. В Голландии Хайнсиус, более свободный в своих действиях, очень быстро становится во главе коалиции. Император, ободренный своими успехами в Северной Италии, не намерен держаться в стороне от неизбежного конфликта, в котором он выступает как получающая сторона. 15 мая 1702 года Англия, император и Соединенные Провинции объявляют войну обеим бурбонским монархиям. Людовик XIV находится больше чем когда-либо в оборонительном положении.

Положение Людовика XIV кажется лучше, чем оно было в 1688 году, накануне Десятилетней войны. Ему противостоят император, Бранденбургский курфюрст (ставший в 1701 году королем Пруссии), Пфальцский курфюрст, несколько других маленьких князьков и Дания, Англия и Соединенные Провинции. Но это перечисление не должно вводить в заблуждение. Если у Англии налоговые поступления равны налоговым поступлениям Франции, у Леопольда денег в три раза меньше{124}. Англия может мобилизовать 100 000 солдат, император столько же, а король Франции, даже не прибегая к милиции и до мобилизации новых войск, может иметь 200 000 солдат, хорошо обученных и с хорошим командным составом. Британский флот имеет хорошую репутацию, но насчитывает всего лишь 150 военных кораблей, а у Людовика XIV было 206 кораблей. Конечно, Голландия присоединяет свой флот, который занимает третье место в мире, но мы не должны забывать об испанском флоте{237}. В целом оба лагеря имеют равное количество боевых кораблей, по крайней мере временно. Вокруг короля Франции и Филиппа V объединились, как мы видели, Баварский курфюрст и Кельнский курфюрст, герцог Савойский и король Португалии — три пограничные области и форпост, прикрывающий Иберийский полуостров. Две больших державы и четыре маленьких государства должны суметь противостоять трем великим державам и трем средним государствам.

Против Людовика XIV были и административная слабость, и эндемический беспорядок в Испании, и скорое отступничество Савойи (8 октября 1702 года) и Португалии (17 мая 1703 года), и огромная протяженность фронта не только европейского, но и мирового, и политическая ожесточенность пенсионария Хайнсиуса, и военный талант и натиск обоих лучших генералов коалиции — милорда Мальборо и принца Евгения. Добавим сюда же протестантскую солидарность. Война за испанское наследство, об этом забывают, является почти религиозной войной, в то время как в предшествующих конфликтах Вильгельм Оранский не страшился, несмотря на свой антипапистский фанатизм, объединяться с Испанией, где совершались аутодафе; сегодня оба лагеря четко разделены, по крайней мере в самом начале. Единственным исключением здесь является император, ибо если империя — страна двух религий, сам император — католический монарх, к тому же друг иезуитов. Но именно этот парадокс и будет поражать, парадокс Габсбурга, окруженного таким большим количеством лютеран (датчане, пруссаки), англиканцев и шотландских пресвитерианцев, реформатов (голландцы), и такое положение никак не будет способствовать успеху его сына Карла, которого подвели его собственные войска.

А французское королевство располагает множеством козырей. Ясно, что ни Таллар, ни Вильруа, ни Лафейяд не могут сравниться с Мальборо и принцем Евгением; но Бервик окажется «удачливым» генералом, герцоги Ванд омский и Виллар — замечательными военачальниками, предприимчивыми, патриотично настроенными, кумирами солдат. Жан Бар слишком рано умер, но никакой флот тех времен не сможет противопоставить Франции триаду, сравнимую с триадой Дюкасса, Дюге-Труэна и Кассара[112]. «Железный пояс» короля и Вобана, который укрепляли в течение тридцати лет с постоянным упорством, докажет свою тактическую и даже стратегическую важность. Как только было принято завещание испанского короля, торговцы наших портов устремились на завоевание богатств Америки, занялись широкомасштабной работорговлей, стали развивать коммерцию со странами южных морей. В войну вступает богатая и динамичная страна, а не нация, павшая духом. Об этом будут постоянно свидетельствовать все сильнее и сильнее развивающаяся корсарская война и договоры, заключенные между королем и судовладельцами. Но кажется, если посмотреть немного вперед, опережая события, на эту неизбежную войну в целом, видно, что два фактора сыграют здесь решающую роль: способность Филиппа, этого непризнанного пасынка истории, привлечь к себе и порой зажечь своих новых подданных в Испании и неисчерпаемый талант Никола Демаре, этого министра, ненавидимого Сен-Симоном, всегда способного находить необходимые средства, чтобы вынести всю тяжесть этой изнурительной войны.

Филиппу V повсюду приходится преодолевать большие трудности. Его казна (bolsillo) ничтожна. Его войска не способны без помощи французов эффективно сражаться за сохранение итальянских владений и бельгийских фортов. Маркиз де Лувиль, «компаньон принца крови в юности», полументор-полушпион, открыто презирает испанцев и систематически пишет в Версаль рапорты. Франция отказывается послать Демаре в Испанию и заставляет Филиппа долго ждать военного советника, которого он просит, — де Пюисепора. Австрийская партия не складывает оружия.

В 80-е годы испанцы слишком часто демонстрировали Франции свою ненависть{110}. Завещание Карла II не могло все изменить, как по мановению волшебной палочки. Уязвленной нации предлагаются иностранные монархи: то француз, то австриец. К счастью для внука Людовика XIV, промахи эрцгерцога и его союзников вскоре окажут положительное влияние на общественное мнение. Уже в сентябре 1702 года в Испании стали говорить, «что еретики совершают ужасные профанации повсюду, грабя церкви, превращая их в конюшни и топча ногами Святые Дары, разбивая статуи святых, надевая на них маски и таская их за веревку по улицам». Когда Людовик XIV сказал об этом послу своего внука, дипломат ответил: «Тем лучше! Сир, тем лучше!» Эти слухи действительно — и точно передаваемые, и несколько раздутые — сослужили службу Филиппу V. Если раньше испанская пехота, казалось, не могла понять, в чем, собственно, состоит ее долг, теперь «бесконечный поток людей вливался со всех сторон в армию, чтобы защищать религию и родину»{97}.

У Филиппа V, являющегося потомком короля, который во Франции так сурово искоренил «ересь» с помощью своего духовника-иезуита, было все, чтобы понравиться своим подданным: чувство чести, большое мужество и даже некоторая склонность к лени. Хотя эрцгерцог тоже католический принц, войска, которые сражаются за его дело, не внушают испанцам никакого доверия. Положение «Карла III» напоминает положение, в котором оказались французы в 1808 году: даже когда его армия одерживает победы, местное население проклинает солдат-оккупантов. Разве в войсках этого претендента не объединились европейские протестанты всех мастей? Тут есть и лютеране империи, и англиканцы королевы Анны, и пресвитерианцы Шотландии, и голландские кальвинисты. Отсюда успех в конце 1703 года медали с колкой надписью, отчеканенной в Италии по просьбе испанцев. На лицевой стороне было изображение герцога Анжуйского: «Philippus, Dei gratia rex catholicus» («Филипп V, милостью Божией католический король»), на обороте был портрет его конкурента: «Carolus III, hereticorum gratia rex catholicus» («Карл HI, католический король по милости еретиков»){97}. Разве по божественному праву принц Бурбонский не должен был иметь приоритет для такой набожной страны, как Испания? Мы не можем знать, сколько понадобилось бы времени эрцгерцогу, чтобы стать испанцем. Зато все сходятся во мнении, что Филипп V приобщился к кастильскому духу, даже еще не освоив как следует испанский язык.

Уже весной 1701 года маркиз де Лувиль попросил у Версаля от имени Филиппа V советника по финансам. Франция ему посылает Жана Орри, интенданта, а не Никола Демаре, как того желал бы Мадрид. Письмо маркиза де Торси от 25 мая категорично в своем отказе: «Я считаю так же, как и вы, что только Демаре, и только он один, мог бы восстановить ваши финансы; но уже решено, раз и навсегда: вы его не получите»{224}. Демаре, племянник и сотрудник Кольбера, находящийся в немилости с 1683 года, держится про запас. В октябре 1703 года он примет участие в заседании Королевского совета в качестве директора финансов; с этого момента он будет де-факто осуществлять полномочия генерального контролера. Он был намного компетентнее Шамийяра, и у него были исключительные отношения со всеми потенциальными кредиторами в королевстве и за границей (кредиторами являются не только «деловые люди» Франции: зарубежные протестантские банкиры финансировали войну Людовика XIV, которую тот вел против протестантской Европы). В 1708 году он станет генеральным контролером, а затем государственным министром. Даже Сен-Симон, который его не любит, высоко оценил этого высокопоставленного чиновника: «Демаре, воспитанный и обученный своим дядей, постиг все премудрости и научился сложному искусству управления финансами; он проник в тайны сложного финансового механизма, и, так как все проходило через его руки, никто не был лучше осведомлен, чем он, о делах финансистов: их операциях, прибылях, которые они получили в его время, и о тех капиталах, которые они могли себе составить с тех пор»{94}. Уже в 1703 году его влияние было огромно; Демаре был «палочкой-выручалочкой» Шамийяра. В 1708 году в разгар кризиса он восстанавливает кредит за несколько дней. 4 марта маркиза де Ментенон пишет принцессе Дезюрсен: «Девальвация монеты и одновременно смена генерального контролера привели к появлению восьми — десяти миллионов в один день. Демаре нисколько не обескуражен, и все деловые люди в восторге, что он у них есть». Однако в конце апреля маркиза, поговорившая снова с тем же самым министром, запишет: «Он не может совершить чудо, и Шамийяр не отрицает, что дела, которые ему передал, были далеко не блестящими»{65}.