Читать онлайн «От СССР к России. История неоконченного кризиса. 1964-1994». Страница 85

Это решение в свое время тоже объяснялось необходимостью противостоять маячившей тогда угрозе развала России. Развал СССР рисковал повториться в виде аналогичного явления уже внутри российского государства, которое и сегодня, несмотря на отделение от других республик бывшего Советского Союза, занимает обширную территорию с разнородным населением, где рядом друг с другом живут различные этнические группы. Причем некоторые из них, довольно многочисленные, имеющие богатую историю, уже располагали относительной государственной автономией в рамках бывшего Союза. Центробежные тенденции проявлялись по всей России, и не только в районах, представлявших собой сложную этническую мозаику, но и в регионах с количественно преобладающим русским населением, например в некоторых районах Сибири. В ответ на это Москва заявила, что хочет воспрепятствовать анархическому дроблению страны. Аргумент вполне понятный, но, как мы знаем, не новый, поскольку на него всегда ссылались и в России, и в СССР для оправдания политики централизации власти и авторитаризма. Но этот аргумент подтверждает изменение тенденции сравнительно с периодом перестройки в том, что касается соотношения между явлениями /262/ федеративного и унитарного государства. По форме российская республика является федеративным государством и в этом качестве входила в состав бывшего Советского Союза. Однако новая, ельцинская конституция сильно смягчила эту ее характеристику. Здесь надо внести одно уточнение. Похоже, что даже эти меры не смогли восстановить авторитетную центральную власть. Внешне очень сильное правительство Ельцина сегодня кажется неспособным заставить исполнять и уважать свои указы в российских провинциях.

В этих обстоятельствах неудивительно, что спустя два года после развала СССР избирательная активность населения резко упала. Представляется спорным, что политические выборы в декабре 1993 года (выборы плюс референдум по конституции) действительно привели к урнам те 50% избирателей, позволивших считать их состоявшимися. Факт таков, что проходившие весной следующего года выборы в местные органы власти во многих областях не собрали и 25% избирателей и в силу этого были объявлены недействительными. Временный и поверхностный характер существующих политических партий, представляющих собой всего лишь коалиции верхушек, — еще одно проявление того же феномена, который не зря был охарактеризован как «растущее охлаждение многих русских к демократической практике»[9].

То достаточно ограниченное и нестабильное пространство, в котором демократические идеи получили в России развитие в годы перестройки, теперь сильно сократилось. Критический поворот наметился именно с насильственным роспуском парламента осенью 1993 года. Все те, кто в различных странах мира высказывались в пользу этой меры, сослужили дурную службу делу российской демократии. Многими гражданами этот момент воспринимался как начало трагедии, когда русские снова пытались решить политические проблемы, убивая друг друга. «Это только начало, худшее еще впереди», — говорили многие, видевшие в этом событии призрак гражданской войны[10]. Возможно, что такое мнение было чрезмерно пессимистическим. Но верно и то, что недоверие к демократии, к политике в целом и к «политикам» в частности, которое в течение многих месяцев постепенно усиливалось, начиная с этого момента стало еще более глубоким. Если это демократия, то лучше уж обойтись без нее — таково было мнение многих. Даже роковая схватка августа 1991 года поблекла в памяти народа. Об этом говорит сам Ельцин, считающий себя героем тех событий: «Люди неохотно вспоминают об этом. Если раньше они с гордостью рассказывали друзьям о ночах, проведенных на баррикадах, то теперь хвастаются тем, что не встали ни на ту, ни на другую сторону, что не вернулись из отпуска и не приняли абсолютно никакого участия в событиях»[11].

На этом основании никто не возьмется утверждать, что Ельцин уже установил в России свою диктатуру, даже если он и обнаружил /263/ явную склонность к правлению диктаторскими методами, чтобы компенсировать резкое снижение собственной популярности. Так что некоторые московские интеллигенты, бывшие его приверженцы, теперь прямо-таки вопиют о «необрежневизме»[12]. Подозрение в отношении Ельцина существует: некоторые серьезные западные исследователи утверждают, что в результате ельцинской политики Россия «не получила никакой политической системы [...], на ее долю пришлись лишь попытки установить режим личной власти»[13]. Но наиболее серьезная проблема не связана с личными наклонностями Ельцина. Настоящая опасность заключается в том, что «столь слабый политический организм», каковой сложился в России в последние годы, «не смог бы противостоять резкому и решительному развороту своего руководителя к авторитаризму»[14]. Либо этого руководителя, либо, надо уточнить, любого другого кандидата в диктаторы. Трагедия состоит в том, что «русские сегодня... готовы передать власть и полномочия в руки одного человека». Потому что «желание иметь энергичного лидера и могущественное государство еще никогда не было таким сильным»[15].

Впрочем, тоска по всевластному диктатору и по железной руке свойственна не только простым гражданам России. В интеллигентских кругах Москвы уже раздаются похвалы в адрес «чилийской модели» и одобрительные отзывы о генерале Пиночете. Актер, режиссер и аристократ Михалков, приверженец национальной идеи, заявил: «В России невозможно заставить соблюдать законы, не прибегая к террору»[16].

И теперь, чтобы не допустить ошибок и не обидеть русских, считая их «негодными» для демократии, как часто пишут в самой России и за ее пределами, следует поразмыслить над некоторыми другими аспектами их послесоветского опыта.

Вычеркивание значительной части собственной истории служит дурную службу не только культуре страны, но и ее политике. Иначе было бы трудно понять, как в конце 1991 года могла распространиться в России странная мысль о том, что наскоком, издав несколько указов, можно осуществить переход к капитализму, который чаще всего представляется как путь в «цивилизованный мир» и, более того, единственно возможный путь в «нормальный», цивилизованный мир. А этого следовало бы избежать хотя бы из политической осмотрительности, поскольку такая мысль равнозначна сентенции о том, что русские — народ нецивилизованный и никогда не был цивилизованным. /264/

Ведь и русский капитализм имеет свою историю, из него, кстати, выросли и сама революция, и последующее развитие. Обычно в исследованиях на эту тему подчеркиваются прежде всего его «худосочность» и структурная слабость, поскольку он всегда в значительной мере зависел от государственного и иностранного капиталов. Но это лишь один аспект исторической реальности. Определяющую роль в формировании, развитии и становлении специфических свойств русского капитализма сыграл торговый капитал, единственный, носивший явно выраженный национальный характер. Это была излюбленная тема академика Покровского, историка-марксиста, работавшего в начале века и продолжавшего оказывать доминирующее влияние на исследования в течение 15 послереволюционных лет. Потом деятельность Покровского долгое время оставалась в тени, поскольку Сталин не разделял его взглядов. Но даже после смерти Сталина, когда труды Покровского снова были признаны, они не получили достаточно широкого распространения. А жаль, потому что, даже при всем критическом подходе к ним, исследования Покровского заслуживали и заслуживают большего внимания. Проанализированная им наиболее специфическая особенность русского капитализма не могла не стать заметной опять, в момент, когда официальная политика страны была нацелена как раз на принудительный возврат к капитализму.

Кроме того, есть еще и второй аспект, который в силу обстоятельств должен был в решающей степени обусловить политику реставрации капитализма. Единственный, но важный элемент капитализма, который, как мы видели, сформировался в чреве самого социалистического общества, — «теневая экономика». Зародившаяся и развившаяся вопреки закону в среде торговцев и коррумпированных чиновников, «теневая экономика» имела криминальную основу. Но и она вынуждена была энергично утверждаться в тот момент, когда без какой-либо подготовки власти бросили призыв действовать, заниматься «предпринимательством», посвятить себя бизнесу, как наиболее достойному и самому доходному из всех возможных видов деятельности.

В ельцинской России начиная с 1992 года капитализм получил лихорадочное развитие (некоторые его называют «диким»). Он распространился в сфере торгового и финансового посредничества, в сфере обслуживания и перепродажи товаров. Но он практически отсутствует в сфере производства, где снова надеются на помощь иностранного капитала (хотя эти надежды пока необоснованны), а многие производители рассчитывают и на помощь государственного капитала. Исключения, конечно, встречаются, но они незначительны. На улицах городов появились многочисленные палатки и киоски, но новые заводы не строятся, а реконструкция старых идет крайне /265/ медленно. Все заполнили малые и крупные банки, деятельность которых практически не подлежит никакому контролю. Крайне незначителен и рост «сельского капитализма», проявляющийся в виде частных сельских хозяйств — ферм. Несмотря на соблазнительную перспективу завладеть русскими богатствами, иностранные капиталы не текут обильным потоком, опасаясь вести дела в джунглях беззакония. Напротив, утечка за границу денег, полученных с помощью операций, возможных в рамках этой экономики, достигает десятков миллиардов долларов в год.