Читать онлайн «От СССР к России. История неоконченного кризиса. 1964-1994». Страница 71

Он дорого заплатил за это убеждение. Непримиримая враждебность его противников в КПСС не ослабевала и после XXVIII съезда. В то же время отказ Горбачева от «программы 500 дней» дал его принципиальным противникам и сторонникам Ельцина предлог для широкого наступления и подсказал тактику против него. Его обвинили в переходе в лагерь «консерваторов». Поначалу они повели атаку на председателя Совета министров Рыжкова, выступившего против «программы 500 дней», и потребовали его отставки. Рыжков, конечно, не был исключительной личностью, но и не принадлежал к противникам реформ. С самого начала перестройки он работал вместе с Горбачевым, возглавляя правительство. Он не был близок к Лигачеву, напротив, в их отношениях ощущалась неприязнь. Горбачеву пришлось расстаться с Рыжковым еще до конца года. Так советский президент оказался в еще большей изоляции.

Что касается доводов, к которым прибегали в ходе полемики представители обоих лагерей, то как одни, так и другие их приверженцы /218/ настаивали и настаивают на них. Трудно дать им оценку, если, конечно, не сделать это чисто гипотетически. Можно только отметить, как в свете происшедшей затем в стране катастрофы выдвинутые против «программы 500 дней» оговорки нельзя считать малозначащими. Только один пример. Одной из основных причин разногласий был вопрос о частной собственности на землю с постепенным переходом от коллективного землепользования в сельском хозяйстве к частному. После этого в России один за другим были приняты декреты и законы, провозглашавшие эти принципы. Каждый раз их принятие приветствовалось как крупное историческое событие, настоящая революция (или контрреволюция, кому как нравится). Но на практике, несмотря на трагедии, или, может быть, именно из-за них, сопровождавших весь период советской коллективизации, мало что изменилось в организации труда в сельском хозяйстве и в жизни деревни.

Борьба вокруг экономической реформы имела и второе существенное политическое последствие. Среди аргументов Рыжкова, к которым прислушивался Горбачев, был один, гласивший: никакая реформа не будет иметь успеха, если до ее начала не вернуть государству хотя бы минимум авторитета и эффективность функционирования[31]. Требование «навести порядок» в стране широко распространилось в общественном мнении. Аналогичные тенденции пробивали себе дорогу также и в радикальном лагере, в среде интеллигенции, среди тех, кто вначале разделял основные принципы перестройки и даже требовал идти дальше. Именно им мы обязаны рождением того, что можно назвать «неоавторитаризм». Он нес в себе идею, что экономическая реформа — главная задача момента и, чтобы реализовать ее на практике, необходимо на какое-то время пожертвовать демократией, так как дело требует слишком много сил, оно слишком трудное, чтобы ставить его осуществление в зависимость от поисков согласия. Если нет согласия, «переход к рынку» все равно должен быть навязан.

«Нужен ли «железный кулак»?» — так называлась дискуссия между двумя интеллигентами-реформаторами начального периода — Миграняном и Клямкиным, в которой они со второй половины 1989 года отстаивали эти тезисы[32]. Первый из них стал наиболее рьяным теоретиком этих идей, хорошо прижившихся в радикальном лагере. В условиях, когда вновь вошло в обычай широко использовать историю в политических целях, приверженцы «неоавторитарных» идей также обрели и свой пример, и своего героя. Они превратили в мифическую фигуру Столыпина, царского премьер-министра, диктаторскими методами пытавшегося, хотя и не без успеха, после революции 1905 года ускорить развитие российского сельского хозяйства по капиталистическому пути[33]. /219/

Этот миф, кстати сказать, Солженицын возродил задолго до «неоавторитарных» теоретиков конца 80-х годов. Но с политической точки зрения имеет значение факт, что эти деятели уже занимались поисками иного лидера вместо Горбачева, которого сочли неспособным реализовать их идеи и использовать при этом необходимые силовые приемы.

Возник еще один заколдованный круг, появилась взаимосвязь между продолжающимся ухудшением дел в экономике и напряженностью в межнациональных, межэтнических отношениях. Если бы положение в экономике улучшилось, возможно, и националистические тенденции не нашли бы столь благодатной почвы, но, поскольку экономическая ситуация ухудшалась, те же местные партийные руководители были склонны переключать недовольство народа на переживавшее кризис центральное правительство. Они направляли это недовольство и на другие народы, откапывая в далекой истории поводы для споров, скрытые или исчезнувшие было разногласия. Неприязнь между правительствами отдельных республик Союза способствовала ухудшению ситуации в экономике, строившейся десятилетиями как одно целое. Ухудшение экономического положения и межнациональная напряженность взаимно питали друг друга.

В 1989-1990 годах на окраинах Союза возникли два очага кризиса, когда понятное стремление к утверждению собственного национального достоинства трансформировалось в сепаратистские движения. Первый очаг возник в трех Прибалтийских республиках — Литве, Латвии и Эстонии. Второй — в Грузии — добавился к непрекращающемуся на Кавказе конфликту между Арменией и Азербайджаном из-за Нагорного Карабаха.

В балтийских республиках народные фронты, заявившие о себе в начале как организации в поддержку перестройки, превратились в самые настоящие движения за независимость. Даже местные коммунистические партии, бывшие частью КПСС, решили отделиться и стать национальными партиями. Из трех этих стран ведущую роль с самого начала взяла на себя Литва. С этнической точки зрения ее население выглядело компактнее, чем в других двух республиках, — там было только 20% нелитовского населения. В республике была создана национальная партия «Саюдис», ее лидер Ландсбергис требовал, чтобы страна вышла из Союза. Руководитель коммунистов Бразаускас также требовал суверенитета для Литвы. Очень скоро народные фронты получили массовую поддержку. Их выступления становились все более внушительными, а печать — все радикальнее. /220/ Изменения были особенно заметны среди коренного населения: в меньшей степени среди русскоязычных или других этнических меньшинств, составлявших треть жителей в Латвии и почти 40% в Эстонии.

Общим требованием прибалтов было осуждение соглашения 1939 года между Советским Союзом Сталина и нацистской Германией, сделавшего возможным присоединение Прибалтийских стран к СССР.

Сложнее складывалась обстановка в Грузии. Здесь движение отличалось резко шовинистическими настроениями, всегда, пусть скрытно, присутствовавшими в этой маленькой кавказской республике, враждебными не только к русским, но ко всем негрузинам. Самым крупным представителем движения оказался Гамсахурдия, человек, склонный к экстремизму и не гнушавшийся любыми средствами для достижения своих целей. Среди соплеменников Гамсахурдии не было недостатка в противниках. Наиболее знаменитым среди них был, возможно, философ Мамардашвили — воплощение благородного грузинского космополитизма. Мамардашвили умер, когда конфликт с Москвой только начинался.

Сепаратистские тенденции получили довольно серьезное развитие, так же как и напряженность в отношениях между различными нациями. Однако действовали два фактора, позволяющие оспорить утверждение, что лишь роспуск Союза давал выход из создавшегося положения.

Первый фактор — это периферийный характер движений, наиболее бескомпромиссно требовавших выхода из СССР. Как Прибалтийские страны, так и Грузия, расположенные на западной и южной окраинах Союза, оставались в конце концов маленькими республиками. То же самое относится и к Молдавии, где с небольшим запозданием проявилась аналогичная тенденция. В последнем случае события развивались под влиянием изменений в соседней Румынии: в 1990 году молдавский сепаратизм проявлялся как требование не только выхода из Союза, но и вхождения в состав соседнего румынского государства, с которым существовала общность языка и исторических традиций.

Это не означало, что националистические тенденции не проявлялись на остальной территории Союза. Но в других республиках они носили более умеренный характер и поддерживались меньшинством населения. На практике эти республики, требуя для себя большей автономии и суверенитета, были отнюдь не уверены, надо ли настраиваться на отделение. Было две группы таких республик. Первая — славянские республики. Если в Белоруссии национализм совсем или почти не проявлялся, то он, наоборот, получил широкое распространение на Украине, где глубже укоренились его традиции. Однако наиболее радикальные националистические настроения ограничивались /221/ западными областями и несколькими политическими группами националистов (впрочем, довольно малочисленными) в Киеве. Сепаратистские тенденции практически никак не проявляли себя во второй группе республик — центральноазиатских — Казахстане, Узбекистане, Киргизии, Таджикистане и Туркмении. Эту особенность следует отметить специально, так как во всех ранее проведенных аналитических исследованиях и прогнозах, особенно зарубежных, относительно возможного кризиса Союза народы этих республик назывались вероятными инициаторами развала СССР, особенно с учетом их религии и мусульманской культуры, а также значительного прироста населения. Ничего подобного в начале 90-х годов не происходило[34].