Читать онлайн «Инженеры Сталина: Жизнь между техникой и террором в 1930-е годы». Страница 99

Они описывают стадии постепенной ассимиляции и заключительное преображение с той же уверенностью и в тех же категориях. Таким образом, и они адаптировали модель нового человека и в мемуарах представляют историю личного развития.

Помимо дискурсивных структур репрезентации, многие учреждения большевиков функционировали как интеграционные механизмы для молодежи. И дети мелких буржуа, и дети пролетариев пишут, что в комсомоле в первую очередь находили удовольствия и приключения. Коммунистическая молодежная организация многим служила клубом, местом встреч молодых людей, которым хотелось что-то делать, что-то пережить. Наконец, всегда находились отдельные лица, которые из ассортимента, предлагаемого большевиками, словно в магазине самообслуживания, выхватывали то, что их больше всего устраивало. При этом речь в первую очередь шла вовсе не о карьере, а о благосостоянии, потреблении и развлечениях. Система привлекла на свою сторону таким путем не одного и не двух человек. Это были не «интенциональные», а, так сказать, «функциональные» большевики, использовавшие ее структуры и сами функционировавшие в ее институтах.

Если «интенциональные» и «функциональные» большевики изображают свое детство темной страницей, на фоне которой выгодно выделяется их дальнейшая жизнь в Советском Союзе, то для выходцев из старой интеллигенции, привлеченных советской властью не слишком надолго, детство — чудесное, беззаботное время, бесповоротно оборванное революцией. Они и нэп описывают как пору, когда режим большевиков еще оставлял довольно много ниш свободы, так что до 1927-1928 гг. они могли вести приятную жизнь, пока с началом первой пятилетки их благополучный мир не рухнул окончательно. Столкнувшись с тем фактом, что их не принимают в вузы, они вынуждены были придумывать стратегические ходы и приспосабливаться к новым правилам игры. Представленные здесь инженеры показывают, как из подвергавшегося дискриминации буржуазного отпрыска получался пользующийся привилегиями рабочий. Порой дочерям инженеров удавалось обойти «шлюз» института, стать инженерами иным способом и таким образом сократить себе путь в советское общество. Детям из рабочей среды учеба на инженера представлялась исполнением заветной мечты, тогда как дети буржуазии иногда хватались за техническое образование как за последний шанс, поскольку других возможностей для них больше не существовало. Поэтому в мемуарах эмигрировавших и просоветски настроенных инженеров наблюдается «движение» в диаметрально противоположном направлении: последние рисуют свой подъем из темноты к свету, эмигранты же описывают закат светлого мира, а 1930-е гг. называют «самым темным временем в истории Советского Союза»{1689}.

Еще одно коренное различие между рассказами про и антисоветски настроенных инженеров проявляется в описании частной жизни и ее условий. Если эмигранты подробно останавливаются на ситуации с жильем и продовольствием, одежде, организации досуга, то в мемуарах, написанных в Советском Союзе, обо всем этом упоминается лишь изредка и мельком. Здесь примечательны несколько моментов. Во-первых, эпоха «культурности» с ее феноменами не нашла отражения в воспоминаниях инженеров-коммунистов, как будто ее и не было. Очевидно, годы террора после «золотых лет» оказались настолько мрачны и произвели такой стойкий эффект, что от впечатлений периода, когда происходила культурная «шлифовка» инженера, ничего не осталось. Над ними возобладал «новый старый» образ инженера, рисующий технического специалиста невзыскательным, работящим, а главное — неразговорчивым человеком. Подобное представление подкреплялось и русской культурой, в которой личному и частному традиционно отводится не первое место. Тем не менее можно констатировать, что многие инженеры, по крайней мере обиняками или между строк, дают знать о своих притязаниях на определенный уровень жизни. Их служебный рост шел рука об руку с «жилищной карьерой». Во-вторых, как ни удивительно, но эмигрировавшие специалисты также выступают в роли «молчаливых инженеров». Хоть они и жалуются на жизненные условия, но не выдвигают их на передний план, а, присоединяясь к коллегам-коммунистам, в первую очередь говорят о своей трудовой деятельности. Характерно, что даже в сознании Д.И. Малиованова, откровенно ценившего главным образом связанные с «культурностью» стороны советской жизни, глубоко запечатлелся образ инженера, не распространяющегося о своих личных делах, и, когда о них заходила речь во время интервью, он всегда просил выключить запись. В-третьих, наконец, нужно отметить, что именно эмигранты описывают годы второй пятилетки как период подлинной «разрядки», вопреки часто звучащим сегодня утверждениям, будто лозунг Сталина «Жить стало лучше, жить стало веселее» — чистой воды цинизм. Можно предположить, что фаза «культурности», по-видимому, произвела на критически настроенных инженеров наиболее устойчивое впечатление. Вместе с тем представление о молчаливом, не говорящем о личной жизни инженере пустило столь прочные корни, что подействовало и на них, невзирая на все попытки от него дистанцироваться.

Власть советского образа инженера даже над теми, кто хотел от него отмежеваться, прежде всего заметна в отношении к технике и эйфории по поводу индустриализации. Когда новым инженерам в годы первой пятилетки и во времена стахановцев стали внушать представление о науке как о неприемлемой «теории границ», уверяя, что не существует обязательных для всех технических стандартов, предельно допустимых норм нагрузки машин и применяемых одинаково во всех странах производственных технологий, большинство инженеров, включая критически настроенных «буржуазных» отпрысков, с готовностью восприняли эти лозунги как отражающие реальное положение дел. Лишь немногие считали «большевистские темпы», «производственный риск» и разговоры о «политичности техники» «спешкой», халтурой и дилетантизмом. И мужчины, и женщины явно были воодушевлены стремлением первыми в России создать новые промышленные отрасли и опытным путем найти новые технологии и убеждены в том, что старые, испытанные производственные методы, хоть русские, хоть иностранные, вполне можно игнорировать. Почти никто из них не возражал против мнения, будто их предшественники, старые инженеры, погрязли в устаревших теориях. Они не желали «быть незрелыми передатчиками изложенного в сотнях книг, достигнутого за многие годы прошлого», а хотели творить «новое и свое»{1690}. Идея о том, что необходимо сменить старое поколение инженеров, чтобы внедрять новую технику и развивать страну, с начала XX в. распространялась не в последнюю очередь благодаря литературным произведениям на соответствующую тематику и, таким образом, принадлежала к кругу всеобщих представлений, не зависевших от большевиков.

Индустриализацию «интенциональные» и «функциональные» инженеры рассматривали как процесс собственного становления в диалектическом развитии. В ходе этого процесса им надлежало пройти несколько ступеней; только преодоление кризиса вело к успеху. Метод «проб и ошибок» вполне отвечал такому подходу. Экспериментируя, ошибаясь, исправляя ошибки, инженеры брали барьер за барьером и в конце концов неизбежно достигали заветной цели.

В рамках подобной интерпретационной схемы любая неудача, авария, несчастный случай оказывались запланированными ступенями на пути к победе. Таким образом, даже взрыв был не трагедией, ведущей к фрустрации, а предвестником скорого и закономерного торжества. Только с этой диалектической точки зрения можно объяснить и понять советские мемуары, где описывается авария за аварией, однако общий уверенный тон не исчезает.

В тяжелых обстоятельствах, когда характерными для трудовых будней являлись не рутина и планомерность, а дефицит и аварии, инженеры выработали соответствующий этос. Быть советским инженером означало уметь справиться с любой ситуацией и всегда отыскать выход. Они стали мастерами импровизации, «ликвидации» последствий аварий и кризисного менеджмента. И гордились они не бесперебойным функционированием своей техники, а способностью, несмотря ни на какие трудности, при любых условиях обеспечивать работу производства и неизменно находить спасительное решение. Они не знали слов «нет» и «нельзя», встречая каждое новое задание с радостью и желанием выполнить его как можно скорее{1691}. Если эти инженеры все-таки чувствовали, что положение складывается опасное и чересчур тяжелое даже по меркам 1930-х гг., они возлагали ответственность за трудности на отдельных лиц. В данном смысле сообщения прессы, винившие во всех производственных проблемах те или иные тресты, некомпетентных директоров, партийных бюрократов или напряженную внутреннюю и международную обстановку, достигали нужного эффекта. За редкими исключениями, инженеры не видели повода искать другие объяснения помимо предлагаемых шаблонов.