Читать онлайн «Инженеры Сталина: Жизнь между техникой и террором в 1930-е годы». Страница 82

Богдан и ее техника Я.П. Стрючкова пророчества Серба не обескуражили, они также взяли на себя задачу установить на мельнице новые сита, чтобы она могла молоть 150 тонн муки вместо 100. Эта конструкторская работа была объявлена ударной: Богдан с коллегой завершили ее намного раньше обычного срока и получили премию{1443}За первый успешно установленный гидравлический пресс втр0е мощнее прежнего обоих наградили стахановскими значками{1444}. Таким вот образом Богдан помимо своей воли выдвинулась в ряды инженеров-стахановцев. Ее отношение к труду, которое сама она считала антистахановским, интегрировало ее и в стахановское движение, и, тем самым, в советское общество.

Если для Богдан стахановский труд, как оказалось, все же содержал не только негативные, но и позитивные моменты, то к Чалых это движение повернулось только мрачной стороной. Вынужденное экспериментирование, сплошной дефицит он еще мог понять и отразить в повествовании как часть истории своих успехов, но стахановская эпоха в такой сюжет не укладывалась и явно носила для него характер чрезвычайной ситуации, поскольку ужесточение условий труда чуть не привело его к аресту. Несмотря на то что его предприятие, Челябинский электродный завод, к тому времени только «родилось» и производство делало «первые шаги», начальство, ничего не желая принимать во внимание, требовало совершенно нереальных результатов: «Проводили слеты, собрания, совещания. Атмосфера рекордомании способствовала росту различного рода нарушений на производстве. На совещании передовиков всех электродных заводов, проходившем в Москве, в протоколе была записана рекомендация по форсированию режимов обжига с целью повышения производительности передела. Это была роковая запись, которой воспользовались планирующие организации. Никогда не изгладятся из памяти тяжелейшие испытания, вызванные катастрофическим положением, в котором оказался наш завод. Он получил столь огромное задание, что выполнить его было невозможно. Мы категорически возражали, указывая, что для получения такого громадного объема продукции придется резко сократить продолжительность обжига, что грозит получением огромного брака. Наши протесты остались "голосом, вопиющим в пустыне". Протест оставили без внимания. Последствия оказались очень тяжелыми, был получен стопроцентный брак»{1445}. Чалых, наряду с Грачевым, один из немногих инженеров, которые откровенно показывают опасность сложившейся ситуации. Кроме Федоровой, никто из инженеров, описывающих свою жизнь как диалектический процесс созревания, не видел в «стахановстве» дальнейшую ступень на этом пути, хотя официально оно представлялось именно так. Здесь пролегала грань, которую многие техники уже не могли перейти, потому что воспринимали стахановское движение исключительно как угрозу. Предлагаемая интерпретация вступала в противоречие с их опытом. Особенно отрицательно стахановское движение сказалось на положении инженеров, которые были вынуждены идти ва-банк: отказываясь уступать рабочим с их рискованными «методами», они навлекали на себя обвинение в «саботаже стахановского движения», а если предоставляли стахановцам свободу действий, то несли ответственность в случае катастрофы. Кроме того, стахановское движение восстановило былую линию фронта между рабочими и инженерами. На смену славному, веселому «товарищу инженеру» Карасику из «Вратаря» в прессе и в кино снова пришли образы угрюмых и хитрых инженеров, демонстрирующих все пороки дореволюционных «спецов»: упорно цепляющихся за устаревшие теории, враждебных рабочим и всему новому, не останавливающихся перед саботажем и убийством.

Инженеры все-таки не оставались совершенно беззащитными перед лицом нападок, упреков и обвинений. Во всяком случае в этом уверяют нас инженеры-коммунисты. По их словам, существовала одна инстанция, на протяжении всех 1930-х гг. простиравшая над ними охраняющую длань: Григорий Константинович Орджоникидзе (1886-1937), нарком тяжелой промышленности (1930-1937), которого инженеры ласково называли его партийной кличкой — Серго{1446}. Фигура Серго уже при жизни превратилась в миф, еще более укрепившийся после его трагической смерти 17 февраля 1937 г. По официальной версии, нарком в возрасте 50 лет скончался от сердечного приступа. В действительности он покончил с собой после второго московского показательного процесса в январе 1937 г., на котором ему пришлось бессильно наблюдать, как его заместителя Георгия Леонидовича Пятакова (1890-1937) приговаривают к расстрелу как врага народа вместе с рядом других его близких соратников{1447}. До сих пор, впрочем, встречаются утверждения, что Орджоникидзе был убит по приказу Сталина[18]. Ранняя смерть наркома не только дала повод для различных домыслов, но и позволила сделать из него мученика, умершего за своих инженеров. Для такого преображения гипотеза о коварном убийстве, разумеется, предпочтительнее, нежели версия самоубийства. Миф об Орджоникидзе — защитнике инженеров, величайшем индустриализаторе и справедливом отце — дожил до сегодняшних дней. При этом фигура наркома оказалась вдвойне востребована: партия и правительство и при жизни, и после смерти славили его как крупнейшего деятеля советской промышленности, поскольку официально Орджоникидзе никогда не попадал в опалу. Советские инженеры не только присоединялись к этим панегирикам, но и создали параллельно собственную традицию почитания своего Серго. Причем, в отличие от официальных источников, они, кажется, порой использовали восхваление Орджоникидзе как средство неявным образом выразить критическое или отчужденное отношение к другим партийным руководителям, прежде всего к Сталину.

В печати наркома тяжелой промышленности особенно хвалили за воспитание инженера нового типа и внедрение нового стиля работы: «Он планомерно, шаг за шагом, сколачивал большевистские кадры хозяйственников и инженеров, ломал рутину и косность многих работников, учил сочетать большевистский размах и американскую деловитость, прививал хозяйственникам ленинский, сталинский стиль работы»{1448}. Орджоникидзе называли «величайшим инженером социализма», «любимцем рабочего класса» и «вдохновителем движения общественниц», человеком «поразительного ума», чье «слово — закон», который заставил инженеров учиться у стахановцев{1449}.

Образ наркома появился также в кино и литературе. У Крымова в «Инженере» Орджоникидзе, не любящий помпы и громких сцен, но точно знающий, где необходимо его вмешательство, заглядывает на завод и вершит там свой суд{1450}. А вот каким должен был предстать перед зрителем Орджоникидзе по замыслу режиссера Барнета, сделавшего его одним из персонажей фильма «Ночь в сентябре»{1451}: «Сердечный, теплый человек, отец и друг, беззаветно любивший советский народ, непримиримый и непоколебимый большевик, пламенный трибун, всегда призывавший к новым победам, и бесстрашный борец против врагов народа — вот портрет Серго. Мы хотели ясно и достоверно показать… как любовно лелеял он первые ростки нового, подлинно социалистического отношения к труду»{1452}. Многие крупные инженеры также отдали дань почитанию «своего» наркома: «Тов. Серго показал нам настоящий сталинский стиль работы: требовательность и твердость в деле и вместе с тем чуткость, мягкость и сердечное отношение к человеку и нуждам его и его семьи»{1453}. С.М. Франкфурт столь же высокого мнения об Орджоникидзе, как и А.П. Серебровский: «Тов. Серго задавал детальные вопросы. На другой день в управлениях наркомата и в различных комиссиях уже намечались практические мероприятия для помощи стройке»{1454}. Я.С. Гугель присоединяется к общему хору: нарком всегда был в курсе забот Магнитостроя и его работников и всемерно старался помочь{1455}. Каждую ночь от него звонили и спрашивали, как продвигаются дела{1456}. Особая роль Орджоникидзе подчеркивается не только в мемуарах, опубликованных уже в 1930-х гг., но и в рассказах инженеров, которые записывали свои воспоминания в эпоху «оттепели», например И.П. Бардина и Антония Севериновича Точинского (1888-1969), заместителя наркома, арестованного в 1937 г. Они не только изображают Орджоникидзе помощником и другом инженеров, но и неявно противопоставляют его Сталину и другим партийным руководителям. В отличие от последних, Серго не чинил произвола, не наносил людям удара в спину, имел идеалы и не гнушался извиниться, если ошибался{1457}. Точинский, выступая с речью в 75-ю годовщину со дня рождения Орджоникидзе, охарактеризовал наркома как надежного и достойного доверия начальника: он мог простить любую ошибку, только не ложь, и был не из тех наркомов, которые уверяют директоров, что все в порядке, а едва за теми закрывается дверь кабинета, отдают распоряжение их уволить{1458}. Бардин поведал о том, как Серго сохранял спокойствие, когда над инженерами сгущались тучи, потому что возведенные ими заводы работали с перебоями: «Вспоминается зима 1933 г. И Магнитка и Кузнецк работали отвратительно. У маловеров создавалось впечатление, что каждую зиму мы неизбежно будем стоять и только летом будем работать. Раздавался шепот, что вот, мол, понастроили заводы, а работать они могут только незначительный отрезок времени, техника, мол, американская, а климат русский, сибирский. Об этих разговорах знал и Серго… Несмотря на совершенно неутешительные сведения, которые он получал, Серго говорил, не повышая голоса, не выходя из себя. Чувствовалось, что ему это очень тяжело и неприятно, но тем не менее, зная, что люди работают, он сдержанно ободрял нас»{1459}. Инженеры видели в наркоме «душу и опору» строительства{1460}. Точинский говорит, что Орджоникидзе никогда не жалел времени, чтобы выслушать своих инженеров и вникнуть в их проблемы{1461} Слова Точинского подтверждают рассказ Серебровского: инженеры настолько привыкли идти со всеми своими бедами к Серго, вспоминает тот, и получать от него не только утешение, но и материалы, кадры и прочее, в чем испытывали нужду, что секретарь наркома Семушкин был вынужден многих просто не пускать к нему, чтобы нарком мог уделить внимание и другим делам. Однако хозяйственники и специалисты не давали так просто от себя отделаться и ловили наркома в коридоре{1462}. Посещая завод, Орджоникидзе не ограничивался маршрутом, по которому водило его заводское начальство, а инстинктивно находил дорогу туда, где имелись какие-то проблемы{1463}. Точинский сопровождал наркома во многих случаях, когда тот самостоятельно бродил по заводской территории, обнаруживал неладное и затем устраивал нагоняй виновным директорам и инженерам. Бывало, в И часов вечера нарком спрашивал: «Товарищ Точинский, вы еще не устали?» — и, услышав отрицательный ответ, решал: «Едем на завод!» Он безошибочно направлялся туда, где царил беспорядок, чтобы на основании фактов составить представление о положении производства, людей и культуры на предприятии{1464}. Орджоникидзе всегда расспрашивал рабочих, довольны ли они снабжением, заходил к ним домой, проверял столовые и подсобные хозяйства. При этом он помогал как простому рабочему, так и старому инженеру{1465}. Видя халатность и равнодушие, он чувствовал такой гнев и разочарование, что мог и снять с должности, и уволить{1466}. Гугеля и его команду назвал «обманщиками», когда те не сумели в срок достроить комбинат в Магнитогорске{1467}. По-видимому, инженеры признавали за ним прав0 на подобные обвинения, поскольку верили в искренность его разочарования и его преданность делу индустриализации. По словам Точинского, он увольнял только людей, не выказывавших такого же энтузиазма в отношении индустриализации, как у него. Он терпеть не мог дезертиров и тех, кто уходил от прямого ответа, соглашается Бардин{1468}.