Читать онлайн «Пакт, изменивший ход истории». Страница 85

Оставался, однако, нерешенным не менее важный вопрос — об отношении к продолжающейся войне в западной Европе, вопрос, выходивший за рамки обоих договоров. Эту проблему стороны попытались решить во время приезда в Москву И. Риббентропа принятием совместного заявления от 28 сентября 1939 г., в котором призвали Англию и Францию примириться с тем, что СССР и Германия «окончательно урегулировали» вопросы, связанные с Польшей, и согласиться на заключение мира. В случае продолжения войны они решили консультироваться друг с другом «о необходимых мерах»{852}. И. Риббентроп перед отлетом из Москвы (после подписания второго советско-германского договора) уточнил, что в случае отказа Англии и Франции прекратить войну «Германия и СССР будут знать, как ответить на это»{853}. Не означает ли это некую, пусть предварительную, договоренность сторон о характере их ответа?

Выпущенное в Москве заявление воспринималось современниками как заявка на дальнейшее сближение СССР с Германией в противовес Англии и Франции. В день опубликования совместного советско-германского заявления американский корреспондент в Берлине У Ширер записал в своем дневнике, что это «может означать, что Россия вступает в войну на стороне Германии»{854}. Почти тут же газета «Правда», сообщая об откликах иностранной печати на итоги московских переговоров, выделила мнение ведущей немецкой газеты «Фелькишер беобахтер», которая писала: пусть народы Франции и Англии теперь решат, хотят ли они мира или войны{855}. Однако Англия и Франция сразу отвергли продиктованные им советско-германские условия мира. Какой же реакции можно было ожидать от Москвы и Берлина? Не в виде ли еще одного советско-германского соглашения, на этот раз, что было бы вполне в духе складывавшейся ситуации, уже военного характера? Что имел в виду Сталин, когда заявил И. Риббентропу на переговорах в Кремле, что если «Германия попадет в тяжелое положение, то она может быть уверена, что советский народ придет Германии на помощь и не допустит, чтобы Германию задушили… чтобы Германию повергли на землю»?{856}

Правда, пример войны с Польшей показал все выгоды для сталинского руководства не афишируемого чересчур воен- но-стратегического сотрудничества с нацистской Германией.

Но этот же пример показал, что именно победы немецкого оружия обеспечили условия для начавшегося «сталинского натиска на Запад»{857}. Осенью 1939 г., вспоминал руководитель известного танцевального ансамбля И.А. Моисеев, на приеме после концерта в Кремле Сталин пошутил, что «новенького» танца, который «нам нужно», ему все равно не поставить. «А что нужно, Иосиф Виссарионович?» — «Ну разгром Англии и Франции ты же не поставишь? — и он улыбнулся». На повторный вопрос корреспондента газеты, бравшего интервью у Моисеева, точно ли он помнит сталинскую фразу, Моисеев ответил: «Абсолютно! Он ведь ко мне обратился… Как я могу не помнить такое!». Пересказывая этот эпизод в книге воспоминаний, Моисеев добавляет, что слышавшие разговор застыли от изумления и испуга: «Никто не предполагал, что нам нужен разгром Англии и Франции»{858}.

Антизападная, а потому и прогерманская политика Сталина объясняется, конечно, советской экспансией в Восточной Европе. Когда Англия и Франция отвергли «мирные предложения» Гитлера, сделанные им 6 октября в выступлении в Рейхстаге, в руководимом А. А. Ждановым Агитпропе ЦК были подготовлены две аналитические записки о позиции западных стран. В одной из них говорилось, что выдвигать, как это делает Запад, условием мира восстановление независимости Польши «значит воевать не только с Германией, но и объявить войну Советскому Союзу»{859}. Чем больше ухудшаются отношения СССР со странами вне блока держав Оси, доносил американский посол в Москве Л. Штейнгардт в Госдепартамент в связи с советско-финской войной, тем больше он вынужден опираться на дружбу с Германией{860}.

Слухи о военном союзе между Советским Союзом и Германией получили широкое распространение. В начале 1940 г. полпред в Лондоне И.М. Майский сообщал в НКИД, что многие представители английской правящей верхушки «глубоко убеждены», что между двумя странами существует тайный военный союз, независимо от того, оформлен он или нет. Отсюда тенденция к расширению войны через вовлечение в нее СССР{861}.

Но самое громкое обвинение в адрес Советского Союза прозвучало из уст президента США Ф. Рузвельта. 10 февраля 1940 г. на форуме Американского молодежного конгресса он заявил, что его ранние надежды, связанные с коммунизмом, или оказались разрушенными, или отставлены им до лучших времен. Советский Союз, страна «абсолютной диктатуры», продолжил он, «вступил в союз с другой диктатурой» и вторгся на территорию бесконечно малого соседа [Финляндии], никак не способного причинить ему какой-либо вред{862}.

Заявление вызвало замедленную реакцию Кремля. На следующий день руководитель ТАСС Я. Хавинсон запрашивал мнение В.М. Молотова, следует ли дать информацию в печать о выступлении Ф. Рузвельта{863}. 12 февраля «Правда» на пятой полосе под рубрикой «В последний час» кратко сообщила, со ссылкой на американских корреспондентов и агентство United Press, что «около 4 ООО делегатов молодежного конгресса холодно встретили речь Рузвельта, особенно в той части, в которой он допустил выпады против Советского Союза». Никакого упоминания ни о диктатуре в СССР, ни о военном союзе с Германией.

В феврале же В.М. Молотов счел необходимым передать через полпредство в Лондоне правительству Англии специальное послание, назвав «смешным и оскорбительным… даже простое предположение, что СССР будто бы вступил в военный союз с Германией», понимая «всю сложность и весь риск подобного союза». Как был СССР нейтральным, так он и остается нейтральным, «если, конечно, Англия и Франция не нападут на СССР и не заставят взяться за оружие»{864}. В период советско-финской «зимней войны» 1939-1940 г. реальная угроза войны с Англией и Францией вынудила сталинское руководство пойти на мирные переговоры с Финляндией.

Разбирая вопрос о возможной тайной встрече Сталина и Гитлера нельзя не коснуться темы их общности как диктаторов — одной из популярных в мировой историографии. Авторы таких работ подчеркивают момент их взаимного влечения, в определенном смысле предопределенность сближения и сотрудничества между ними. Так, отечественный историк В.И. Дашичев, комментируя не подтвержденную документально версию встречи Сталина и Гитлера осенью 1931 г. на борту портового баркаса вблизи Поти{865}, писал: «Если рассматривать исторический фон 30-х годов, то многое действительно говорит в пользу того, что они могли стремиться к сближению друг с другом и к поиску общего языка»{866}. Гитлер, выступая 22 августа 1939 г. перед высшими военными чинами Германии, говорил: «Через несколько недель я протяну руку Сталину на общей советско-германской границе и вместе с ним займусь перекройкой карты мира»{867}.

С обострением международного положения Сталин, этот, по молотовской характеристике, «величайший конспиратор»{868}, максимально засекретил свои намерения в сфере международной политики. То тут, то там мы находим косвенные подтверждения тайных советско-германских контактов на уровне Сталин — Гитлер. А.М. Некрич, много занимавшийся советско-германскими отношениями в связи со Второй мировой войной (достаточно напомнить о его книге «1941. 22 июня» с критикой руководства Сталина, за которую он был исключен из КПСС и вынужден был эмигрировать), писал о непреходящей сталинской ориентации на Германию, которую он проводил «не прямо, а исподволь»{869}. А.С. Черняев, в бытность помощником М.С. Горбачева, в одной из докладных записок о пакте упоминает ссылки иностранной печати «на кое-какие документы насчет заигрывания Сталина с Гитлером задолго до 1939 года»{870}. В частности, Сталин действовал через свое доверенное лицо — советского торгового представителя в Берлине Д. Канделаки, неоднократно передававшего Я. Шахту, Г. Герингу и другим высокопоставленным немцам сигналы о готовности Кремля вступить в переговоры об улучшении взаимных отношений{871}. Недаром В.М. Молотов говорил при ратификации советско-германского договора о ненападении на Верховном совете СССР 31 августа 1939 г., что советское правительство «и раньше» желало улучшить политические отношения с Германией{872}. Все это находит подтверждение в воспоминаниях резидента советской разведки в Западной Европе В. Кривицкого «Я был агентом Сталина»{873}. Много интересного о каналах политических связей между Москвой и Берлином найдет читатель в книге члена-кррреспондента Российской академии наук Р.Ш. Ганелина о взаимоотношениях Сталина и Гитлера. Кстати, в своем многоплановом исследовании автор посвятил ряд страниц письму Э. Гувера государственному департаменту США и различным откликам на мою публикацию документа ФБР, дополнив их вдумчивыми соображениями, избегая, естественно, окончательного вывода{874}.