Читать онлайн «Эйнштейн (Жизнь, Смерть, Бессмертие)». Страница 75

Для неклассической пауки характерно неигнорируемое, но и неконтролируемое изменение элемента при включении его во множество. Более того, в некоторых новейших концепциях неклассической науки само существование отдельного элемента рассматривается как результат взаимодействия всех входящих в множество элементов. Существование частицы объясняется ее взаимодействием со всей Вселенной. По-видимому, идея "элементарности" уже не может претендовать на абсолютный характер; представление о простых кирпичах мироздания, дислокация и передислокация которых объясняет в конечном счете всю механику мира, оказывается в лучшем случае приближенным.

Но неклассическая наука на этом не останавливается. Она вовсе не приписывает микроскопическому элементу макроскопического множества роли послушного исполнителя макроскопических законов. Макроскопический ансамбль вовсе не является гегелевой "силой, властвующей над непосредственно единичным". Частица под влиянием макроскопического прибора приобретает точную локализацию, но при этом она ведет себя как киплинговский кот, который ходит сам по себе. Макроскопическая упорядоченность мира платит за подчинение частицы в отношении ее локализации представлением частице некоторой свободы в отношении импульса. Но это только начало освобождения от "силы, властвующей над непосредственно единичным". Микроскопический объект может вызвать макроскопические и даже космические события. Спонтанное появление нейтронов в куске урана при определенных условиях способно вызвать последствия, которые находятся в центре внимания не только физиков и регистрируются не только треками в фотоэмульсиях, но и судьбами человечества - это одно из открытий в физике, вызвавших глубокие изменения не только в бытии, но и в психологии современников.

324

Неклассические цепные реакции существенно отличаются от классических. Известные классической науке цепные реакции начинаются микроскопическими событиями, которые подчинены тем же законам, что и макроскопические. Макроскопический мир получает здесь от микроскопического инициирующие события, не отличающиеся по своим законам от уже известных ему процессов. Освобождение от "силы, властвующей пад непосредственно единичным", не доходит еще до ограничения и модификации законов макромира. Неклассические цепные реакции, напротив, начинаются парадоксальными с классической точки зрения событиями.

В биологии в процессах жизни мы сталкиваемся с еще более импозантной независимостью от "силы, властвующей над непосредственно единичным". Выше уже говорилось о мутациях. Мутация в значительной мере неклассичеекий эффект, иногда она может быть вызвана физическими агентами, теория которых должна учитывать корпускулярно-волновой дуализм. Изменение закодированной в молекуле наследственности означает изменение судьбы ряда поколений, иначе говоря, судьбы "рода", о котором говорится в уже вспоминавшемся эпиграфе.

Таким образом, "непосредственно единичное" торжествует над "родом". Но это не может изменить экологического целого, не может изменить более общую, чем закодированные отличия вида, систему - условия обитания вида, внешнюю среду.

Изменение внешней среды - прерогатива человека. Оно является такой прерогативой, если мы имеем в виду компоновку сил природы, соответствующую заранее созданному образу, целесообразную компоновку сил природы, иначе говоря, труд. Необходимой компонентой труда является, во-первых, план - тот образ будущего сочетания сил природы и ее элементов, который заранее сложился в сознании человека и который отличает самого плохого архитектора от самой лучшей пчелы [1]. Во-вторых, необходимой компонентой труда служит прогноз - представление о процессах природы, однозначно определенных при заданных начальных условиях и заданных последующих воздействиях. Труд объективация мысли, это основа перехода от биологии к учению о человеческом обществе, основа того, что Энгельс назвал очеловечением обезьяны.

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 189.

325

Но генезис труда еще не полностью освобождает "непосредственно единичное" от подчинения властвующей над ним силе. В этой власти, в этом противоречии Гегель видел логическую основу смерти человека. Не физиологической смерти, а того безвозвратного исчезновения всего непосредственно единичного и неповторимого, что было в индивидуальной человеческой жизни. Такое исчезновение зиждется не только на подчинении индивида закономерностям рода и закономерностям природы, но и на его подчинении слепым, стихийным общественным законам. "Прыжок из царства необходимости в царство свободы" - условие разрешения противоречия всеобщего и индивидуального, а следовательно, основа устранения того, в чем Гегель видел логическую природу смерти живого существа. Противоречие начинает разрешаться, когда человеческая мысль - она, по словам Гегеля, бессмертна - начинает диктовать природе новую компоновку ее объективных сил. Разрешение указанного противоречия - стержневая линия истории цивилизации.

Здесь - естественный переход к проблеме бессмертия человека.

Бессмертие человека

Мы, смертные, достигаем бессмертия в остающихся после нас вещах, которые мы создаем сообща.

Эйнштейн

В своих воспоминаниях о детских годах и юности Фредерик Жолио-Кюри рассказывает, как он избавился от страха смерти и ощутил вечность жизни и солидарность поколений. В этом рассказе фигурирует старый оловяп-ный подсвечник - свидетель жизни давно ушедших людей. Говорится и о других предметах, сближающих пас е людьми, которые жили до нас. Рассказ Жолио ассоциируется с приведенной в эпиграфе фразой Эйнштейна (читатель помнит ее, она была адресована в 1922 г. японским детям). Выяснение логической и психологической связи мыслей и настроений, выраженных в воспоминаниях Жолио и во фразе Эйнштейна, поможет нам приблизиться к некоторым кардинальным проблемам.

Приведем отрывок из названных воспоминаний.

"Каждый человек невольно отшатывается от мысли, что вслед за его смертью наступает небытие. Понятие пустоты настолько невыносимо для людей, что они пытались спрятаться в верования в загробную жизнь, даруемую богом или богами. Я по своей природе рационалист, даже в ранней молодости я отказывался от такой хрупкой и ни на чем не основанной веры. Думая о смерти даже в раннем возрасте, я видел перед собой проблему глубоко человеческую и земную. Разве вечность - это не живая, ощутимая цепь, которая связывает нас с вещами и людьми, бывшими до нас? Если вы позволите, я поделюсь с вами одним воспоминанием.

327

Подростком я вечером делал уроки. Работая, я вдруг дотронулся до оловянного подсвечника - старой семейной реликвии. Я перестал писать, меня охватило волнение. Закрыв глаза, я видел картины, свидетелем которых был старый подсвечник, - как спускались в погреб в день веселых именин за бутылкой вина, как сидели ночью вокруг покойника. Мне казалось, что я чувствую тепло рук, которые в течение веков держали подсвечник, вижу лица. Я почувствовал огромную поддержку в сонме исчезнувших. Конечно, это фантазии, но подсвечник помог мне вспомнить тех, кого больше не было, я их увидел живыми, и я окончательно освободился от страха перед небытием.

Каждый человек оставляет на земле неизгладимый след, будь то дерево перил или каменная ступенька лестницы. Я люблю дерево, блестящее от прикосновения множества рук, камень с выемками от шагов, люблю мой старый подсвечник. В них вечность..."

На первый взгляд, и у Эйнштейна, и у Жолио вещи служат как бы вечными отпечатками человеческой жизни; неопределенно длительное существование этих вещей, их относительное бессмертие придает бессмертие жизни людей. Но это только на первый взгляд. У обоих мыслителей нет ни грана фетишизма в смысле превращения человеческих отношений в натуральные свойства вещей, напротив, у них отчетливо антифетишистская позиция, оба говорят не о бессмертии вещей, а о бессмертии людей, о бессмертии человеческой жизни. Это бессмертие реализуется в сближении поколений, в сближении людей, близости их мыслей и чувств и в преемственности мыслей и чувств - это понятие включает и некоторое тождество, и эволюцию, нетождественность.

Бессмертие вещи и бессмертие человека - это уже известное нам разграничение статического и тривиального сохранения неподвижного и по существу мертвого объекта, с одной стороны, и динамического бессмертия живого объекта, меняющегося и нетождественного себе, с другой. И у Эйнштейна, и у Жолио речь идет о второй концепции, об отношении между людьми, о близости и вместе с тем нетождественности их забот, интересов, желаний, творчества. Эта близость и эта нетождественность, эта преемственность означают, что "душа в заветной лире мой прах переживет", -не в какой-либо загробной жизни,

328

а в смысле сохранения главного содержания интеллекта, его перенесения (живого перенесения, включающего модификацию и развитие) в сознание других людей. У Жолио ощущение непрерывности и преемственности жизни людей было высказано в более сенсуально-конкретной форме. Для него оловянный подсвечник был катализатором ряда картин, о которых он пишет в приведенном отрывке. У Эйнштейна то же ощущение высказано в форме логической дедукции и не требует таких конкретных образов, как перила, отполированные руками, каменная ступенька с выемками от шагов и т.д. Но у обоих вещи объективация человеческих поступков, жизни, труда.