Читать онлайн «Искупление». Страница 101

- Возлюбленные отцы и братия моя! Не премог я влечения души своея и понудил себя вернуться и поклон творить вам, вставшим на поле сем за Русь святую, за храм пресвятой богородицы. В сей час узрят очи ваши кровопролитие великое и смерть скорую, но не за тем ли пришли мы, братие, едины от мала до велика, единого роду и племени, дабы умереть, если надо, в сей грозный и пресветлый час за все православное христианство? Нам ли убоятися всепагубного Мамая? Пусть же он, треокаянной, вострепещет при виде грозной силы нашей, коей испокон веку не сбирала Русь!

- Умрем, княже, за отчую землю, за обиды твои! - грянуло воинство, и крики, крутой волной вставшие над полком правой руки, заставили заволноваться бесконечную цепь передних рядов, убегающую туда, где малой птицей поднялось темно-багровое великокняжеское знамя.

Они еще не добрались до большого полка, как со стороны ордынской заметили конника. Он правил прямо на багровое корзно Дмитрия.

- Никак Ржевской? Он и есть! - признал Бренок. Вскоре Ржевской уже натягивал повод и кричал на ходу, еще тряслись за спиной его две стрелы, торчавшие в кольчуге, как два ощипанных крыла:

- Княже! Татарове грядут!

Ржевской мог уже и не кричать: вокруг Красного холма, все лучше и лучше видимого, по мере того как подымалось над Куликовым полем солнце и рассеивался туман, сотня за сотней, тысяча за тысячей, тьма за тьмою выливалась, как из преисподней, косматая конница под сенью бесчисленных знамен и бунчуков. Ее накапливалось там все больше и больше, но вливалась оиа не беспорядочно, там был свой, особый, порядок, задуманный угланами, бакаулом и темниками. Вот уж появилась пешая рать - разношерстные толпы пленных, наемников, бедных кочевников. Многие тысячи. На Красном холме полыхнуло, опало и снова полыхнуло, утвердясь, что-то ярко-желтое.

- Шатер ставят! - оглянулся Ржевской.

Но тут в рядах большого полка поднялся легкий ропот. Там, по правой стороне холма, втекала в оставленное пространство широкой смоляной лентой черная генуезская пехота.

Дмитрий еще успел сказать слово полку левой руки. Успел вернуться к большому полку.

- Княже! У тя конь три крат споткнулся...

- От судьбы, Михайло, не посторонишься... - Отдай мне твоего коня!

Дмитрий задумался. Подъехали воеводы большого полка и стали просить, чтобы Дмитрий скорей стал под свое великокняжеское знамя, громадное вблизи, с большим шитым желтым шелком и золотом образом Спаса.

- Место мое в полку передовом, воеводы!

- Место великого князя - в середине большого полка, а не то - назади всех, дабы видеть доблести воевод и рядников, дабы награждать и миловать после брани.

- После брани едина награда всем - победа! Нет, бояре! Не повелось так-то! Испокон веков великие князья водили полки за собою, мне ли обычай сей менять, уподобясь Мамаю погану?

- Княже! - решительно сказал Тимофей Вельяминов. - В сей смертельной битве смерть князя повергнет в уныние все полки и дух воев падет.

Дмитрий наклонил голову и сильно закусил губу. Но вот он тряхнул головой, блеснув золоченым шлемом:

- Будь по-вашему, воеводы! Бренок!

- У стремени, княже!

- Ты конем меняться удумал? Слезай!

Бренок охотно выпрыгнул из седла, подвел своего черного коня великому князю.

- Давай меняться и шлемами! Сымай же и всю приволоку, и доспехи!

Татары еще не нападали, лишь медленно двигались, уступая напору сзади, но Дмитрий торопился и торопил мечника. Вот они поменялись одеждою, и, когда Бренок надел золоченый шлем, даже ближние бояре не сразу увидели разницу - так похож был теперь Бренок на великого князя. В рядах воинов тоже началось движение. Там еще застегивали ремни доспехов, некоторые надевали еще чистые рубахи, менялись крестами, обнимались перед смертельной битвой.

- Поди, Михайло, и стань под знаменем великого князя Московского!

- А ты? - побелевшими губами еле проговорил Бренок.

- Я иду в передовой полк, дабы вместе со всеми умереть за веру, за землю русскую! Где вы, там и я. Скрываясь назади, могу ли я звать вас на священную битву? Слово мое да будет делом!

Он не дал никому возразить, а чтобы Бренок не смог отринуть великую честь, обнял его и трижды поцеловал.

В передовом полку качнулись копья: татары развернулись для наступления, но вдруг приостановились, как перед заговоренной чертой. За триста саженей уже различимы были их лица. На этой последней полосе оставалась последние не смятые травы: темные султаны конского щавеля, зеленые лапки заячьей капусты, еще держащие капли поздней росы, колоски тимофеевки, желтые огоньки пижмы - сентябрьская постель Куликова поля. И в эти травы, выбрызгивая росу копытами, выехал могучий воин на крупном косматом степном коне. Латы не могли охватить его грудь полностью и, будучи привязанными на ремнях поверх толстой бараньей шубы, дыгиля, надетой по-дневному - мехом наружу, поверх кольчуги, - казались эти латы игрушечными. Шлем, чтобы налез на крупную голову, был надет на тонкую поддевку. Мелкокольчатые бармы спускались на плечи и волнили по ним, потому что у татарина не было видно шеи, казалось, голова растет прямо из мощной груди. Меч его был мало приметен на левом боку, зато угрожающе торчало выброшенное далеко вперед генуез-ское копье с длинным рожном, с ножами, оперившими древко, крашенное черной краской до самого подтока, так что копье казалось все откованным из тяжелого железа.

- Где рус-батыр? - крикнул татарский воин, остановившись ровно на середине, меж ратями.

По рядам русских прошелестел ропот, но никто не вышел. Прошло мгновение. Другое.

- Елизар! Не тебе ли укротить нечестивого? - выкрикнул через два ряда, назад, Квашня, но Серебряник лишь вскинул голову и окаменел взором, уставясь на страшилище с копьем.

По рядам уже перекликались. Дмитрию было слышно, как громко крикнул Тютчев:

- Эй! Рязанец! Выйди на Темир-мурзу, ты бесстрашен!

- Сей сотона ня по мне!

- Ня по мне! Тябя ж лось ногама топтал и рога-ма бол!

- Ня выйду, понеже с этаким бугаем пупок скрянешь!

Воины ведали, что меж них великий князь в доспехах своего мечника, и часто поглядывали туда.

- Где рус-батыр? - еще громче выкрикнул в нетерпении Темир-мурза и смело приблизился к стене русских. Он что-то залопотал по-татарски, из чего Дмитрий да и многие поняли, что он издевается, грозя один передавить русские полки, надеть на копье десяток самых сильных воинов, зажечь Москву и зажарить на том великом костре свои жертвы. Он оборачивался к своим и кричал, что выбросил на подстилку верблюдам все свои дорогие персидские ковры, что отныне он будет спать на ковре из живых русских девок!

Визгливым хохотом ответила стена татар, и Дмитрий почувствовал, что еще мгновенье - и все то, что он воздвигал в душах всех воев своих в последние дни и сегодня поутру, растает при этом хохоте врага, как последние клочья тумана, отшедшего к Дону. Так же, как чуть раньше Елизар Серебряник, Дмитрий окаменело глядел в одну точку вперед, видел там, на Красном холме, желтое копыто Мамаева шатра.

В плечо толкнули. И тут же послышался многотысячный вздох облегчения: от большого полка, обтекая левый край передового и выправляя на середину, выскакал конник на белом как снег коне.

"Серпень!" - едва не выкрикнул Дмитрий и обеими руками вцепился в древко копья. Хотелось пробиться в самую переднюю линию, но конь был прочно зажат другими, и все же, привстав в стременах, можно было хорошо видеть черную мантию, свисавшую на конские бока, и куколь, прикрывавший шею и грудь, на которой мелькнул крупный, шитый золотом крест, и клобук - все говорило воинам, что монах этот, в котором Дмитрий сразу узнал Александра Пересвета, - монах не простой, а самой высокой степени пострижения, тремя заборами отгородившийся от суетного мира. И вот он здесь, в миру, в самом сердце Куликова поля... Вот он подъехал к Темир-мурзе, заслонив его от Дмитрия и заслонив ставку Мамая, потом оба развернулись и отскакали к своим.

- То Пересвет! Инок Пересвет!

- Наш! Брянской! - послышались возгласы. Александр Пересвет на миг приостановился, обратясь лицом к русскому воинству, обвел, сколь хватило око, все полки смиренным взором и возгласил громко:

- Отцы и братия! Простите мя, грешного... Дмитрий еще видел, как он перехватил копье, как погладил своего любимца Серпеня по шее и тронул широкой, мощной ладонью морду коня и ухо с серым серпиком на краю.

Пересвет только-только развернул Серпеня, а Темир-мурза уже взял разгон и гнал своего косматого коня на Пересвета. Серпень потерял еще несколько мгновений, пока понял, чего хочет от него хозяин, пока вставал на дыбы, но вот он подобрал голову к груди, ударил светлыми копытами и, заржав, ринулся навстречу, выкинув под ноги Тютчеву два кома черной земли Куликова поля.

Они не сошлись, не встретились, не обменялись ни криком, ни ударами, они сшиблись и оба пали замертво. В глухом стуке был слышен слабый треск копий, мелькнувших на миг, как две изломанные молнии, да ржание коней, тоже павших и бившихся еще в судорогах.