Читать онлайн «Тайна "немецкого золота"». Страница 56

Эта реалистическая точка зрения немецкого дипломата, на мой взгляд, должна быть принята во внимание теми, кто считает Парвуса всемогущим вершителем судеб стран и народов, который, исполняя в свою очередь волю «мировой закулисы», манипулировал действиями политиков. Конечно, его финансовые, политические, деловые и другие связи и возможности не следует недооценивать, но соперничать с Германией, которая принимала услуги своего ценного агента лишь до известных пределов и была категорически против какой-либо его «самодеятельности», было не под силу даже ему. Тем более, что после 25 октября 1917 г. Германия могла, хотя и тайно, контактировать с большевистским правительством через его представителей в Стокгольме, чем она, судя по опубликованным документам, регулярно пользовалась во время мирных переговоров в Брест-Литовске. В отчете об очередной встрече с Воровским германский посланник в Стокгольме Люциус сообщал в Берлин 15 декабря 1917 г.: «В разговоре, который длился несколько часов, я настойчиво доказывал Воровскому, что Стокгольм — самое неподходящее место для переговоров и объяснял, почему. Кроме того, я предупредил его, чтобы он не вздумал экспериментировать с внутренними немецкими делами, сказав ему, что никакая немецкая сторона не поддержит такого эксперимента перед лицом официального мнения. Я сказал, что оппоненты большевиков настаивают, чтобы немецкое правительство не заключало мира с ними, так как придется заново заключать мир с теми, кто придет им на смену. Противники большевиков предлагают немецкому правительству объявить, что большевики не полномочны вести переговоры. Немецкое правительство отвергло эти предложения, но оно не может подвергать себя риску вести переговоры практически в безнадежных обстоятельствах…»[588].

Разумеется, большевистские лидеры прекрасно сознавали, что отказ немцев от заключения мира с ними будет автоматически означать и отказ от финансовой помощи, которую они стали систематически получать от Германии после своего прихода к власти, а это неизбежно приведет к их падению. Но они хорошо понимали, что и правящие круги Германии кровно заинтересованы в заключении мира с Советской Россией, и потому надеялись, что им удастся в конце концов достигнуть мира на приемлемых для них условиях, полагаясь на давление народных масс и вдохновляясь идеями мировой революции. Надо признать, что в этой политической и дипломатической игре у большевиков не было шансов на конечный успех, хотя поначалу создавалось впечатление, что их принципы могут восторжествовать.

Открывая 12(25) декабря 1917 г. Брест-Литовскую мирную конференцию, министр иностранных дел Австро-Венгрии О. Чернин от имени стран Четверного союза заявил, что они согласны немедленно заключить общий мир без насильственных территориальных присоединений и контрибуций и присоединяются к советской делегации, осуждающей продолжение войны ради завоевательных целей. Аналогичное заявление сделал и статс-секретарь иностранных дел Кюльман: «Делегации союзников полагают, что основные положения русской делегации могут быть положены в основу переговоров о мире»[589]. Однако выдвинутая ими далее оговорка — к предложению советской делегации должны присоединиться все воюМирные переговоры в Брест-Литовске. Т. 1. М., 1920. С. 9 — 10.ющие страны — показывала, что это не более чем дипломатический маневр. Как отмечал позднее Троцкий в «Истории Октябрьской революции», «Кюльман надеялся на молчаливое соглашение с нами: он возвращает нам наши хорошие формулы, мы дадим ему возможность без протеста заполучить в распоряжение Германии провинции и народы». В ответ советская делегация предложила сделать десятидневный перерыв для того, «чтобы народы, правительства которых еще не присоединились к теперешним переговорам о всеобщем мире, получили возможность ознакомиться» с мирной программой большевиков[590]. Такое «миротворческое» начало переговоров вызвало сильное недовольство военной верхушки Германии, от имени которой генерал Людендорф передал командованию Восточного фронта еще накануне начала переговоров довольно жестокие условия переговоров, в том числе территориального характера»[591]. 13(26) декабря генерал телеграфировал рейхсканцлеру Гертлингу: «Я должен выразить свой решительный протест против того, что мы отказались от насильственного присоединения территорий и репараций… До сих пор исправления границ входили в постоянную практику. Я дам своему представителю указание отстаивать эту точку зрения после встречи комиссии по истечении десятидневного перерыва… Я еще раз подчеркиваю, что наше военное положение не требует поспешного заключения мира с Россией. Не мы, а Россия нуждается в мире. Из переговоров создается впечатление, что не мы, а Россия является диктующей стороной. Это никак не соответствует военному положению»[592].

Действительно, военное преимущество было на стороне Германии, и ее представители не стеснялись об этом открыто говорить. Когда корреспондент газеты «День» спросил в интервью у главы прибывшей в Петроград германской миссии графа Р. Кейзерлинга, собираются ли немцы оккупировать Петроград, тот ответил, что «таких намерений в настоящее время нет, но что подобный акт может стать необходимостью в случае антибольшевистских выступлений»[593]. Описывая состоявшиеся в Петрограде не слишком радостные манифестации по случаю заключения перемирия, генерал А. Будберг заметил в своем дневнике 17(30) декабря 1917 г.: «На сии процессии взирали — не знаю с каким чувством — почетные гости на этом позорище не только России, но и всей цивилизации, мирные послы Вильгельма Кейзерлинг, Мирбах и К°, осчастливившие Петроград своим посещением. Немцам, строящим свое благополучие на славянских костях, или, по их выражению, на славянском навозе, должно быть было радостно видеть, до какого разложения дошел их восточный сосед»[594]. Показательно, что даже немецкие военнопленные находились на привилегированном положении. В одном из отчетов, адресованных в декабре 1917 г. статс-секретарю Кюльману, с удовлетворением отмечалось, что в Советской России образовалась «Республика немецких пленных»: «В различных местах, где имеются большие лагеря для военнопленных, немецкие пленные, увидев царящий вокруг хаос, взяли на себя снабжение и руководство и теперь кормят не только себя, но и население окрестных деревень. Местное население чрезвычайно довольно этим и вместе с немецкими пленными образовало нечто вроде республиканского управления, где всем заправляют пленные. Это, разумеется, совершенно необычное явление в мировой истории. Россия еше в большей степени, чем Америка, страна неограниченных возможностей»[595].

Учитывая отчаянное положение большевистского правительства внутри самой страны и его зависимость от Германии, немецкая военщина в своем стремлении использовать эти «неограниченные возможности» действовала напролом. Она заставила своих представителей на мирных переговорах в Брест-Литовске фактически дезавуировать заявление об отказе от аннексий и невозможности вывести немецкие войска с оккупированных территорий России в определенный срок. «Русские в отчаянии, собираются уезжать, — записал 27 декабря в своем дневнике О. Чернин. — Они думали, что немцы просто откажутся от оккупированных областей и предоставят их русским… Положение все ухудшается. Грозные телеграммы Гинденбурга об отказе от всего, Людендорф телефонирует через час; новые припадки гнева. Гофман очень раздражен. Кюльман, как всегда, невозмутим»[596]. Представитель советской делегации в этот день заявил, что «нельзя говорить о мире без аннексий, когда у России отнимают чуть ли не 18 губерний». 15(28) декабря советская делегация заявила, что она покидает Брест-Литовск, поскольку до этого она предполагала, что «германцы просто откажутся от всей занятой ими территории или выдадут ее большевикам»[597]. И в самом деле было отчего прийти в отчаяние — ведь главная статья предложенных условий мира гласила, что Российское правительство «принимает к сведению заявления, в которых выражена воля народов, населяющих Польшу, Литву, Курляндию и части Эстляндии, Лифляндии, об их стремлениях к полной государственной самостоятельности и выделению из Российской федерации».

Лишенные окончательно иллюзий относительно возможности заключить мир без аннексий и контрибуций Ленин и его сторонники заметались. Петроградское телеграфное агентство распространило в эти дни воззвание к немецким солдатам, в котором они призывались «не подчиняться приказам и сложить оружие». Немецкая сторона расценила это как «грубое и нетерпимое вмешательство» большевиков во внутренние дела Германии и предупредила их представителя в Стокгольме Воровского о последствиях такой политики[598]. 17(30) декабря на совещание представителей общеармейского съезда по демобилизации армии приехали Ленин, Троцкий и Крыленко и заявили, что положение с заключением мира «почти безнадежно, так как немцы наотрез отказались признать принцип самоопределения народов; поэтому Совет народных комиссаров считает необходимым во что бы то ни стало восстановить боеспособность армии и получить возможность продолжать войну»[599]. С целью выяснения этой возможности делегатам совещания была роздана подготовленная Лениным анкета со следующими вопросами: «Возможно ли предполагать, что немцы, в случае разрыва нами немедленно мирных переговоров, при немедленном переходе в наступление их войск, способны нанести решающее поражение нам? Способны ли они взять Петроград? Можно ли опасаться, что известие о срыве мирных переговоров вызовет в армии массовое анархическое настроение и побег с фронта, или можно быть уверенным, что армия будет стойко держать фронт и после такого известия? Способна ли наша армия в боевом отношении противостоять немецкому наступлению, если оно начнется 1-го января? Если нет, то через какой срок могла бы наша армия оказать сопротивление немецкому наступлению? Могла бы наша армия в случае быстрого немецкого наступления отступать в порядке и сохраняя артиллерию и, если да, надолго ли можно было бы при таком условии задержать продвижение немцев в глубь России? Общий вывод: следует ли с точки зрения состояния армии постараться затянуть мирные переговоры или революционно резкий и немедленный срыв мирных переговоров из-за аннексионизма немцев предпочтителен как решительный твердый переход, подготавливающий почву для возможности революционной войны»[600].