Читать онлайн «Тайна "немецкого золота"». Страница 43

В то же время Ленин, оценивая перспективы развития событий после июльских событий, связывал их с «выдержкой и стойкостью рабочего авангарда», с «подготовкой сил к вооруженному восстанию»[474]. Вождь большевиков, хорошо разбираясь в общественной психологии, лучше других понял, что отказ эсеро-меньшевистских лидеров Советов от власти настроил этот авангард на бескомпромиссную борьбу, зарядил его радикальную психологию новой энергией, которую можно и нужно использовать для взятия власти. Вошедший летом 1917 г. в состав большевистской партии и ее руководства Троцкий видел главную задачу в завоевании Петроградского Совета, который и должен был стать «центром новой революционной мобилизации рабочих, солдат и крестьянских низов для борьбы за власть»[475]. В конце сентября 1917 г. он станет его председателем как представитель самой крупной фракции в Совете.

Констатируя начало гражданской войны в России, Ленин, под впечатлением практически бескровной ликвидации корниловщины, считал в сентябре 1917 г., что при сложившемся соотношении сил она вообще могла бы быть исключена в результате перехода власти к Советам. Если же этого не произойдет, предупреждал он, «столичный пролетариат станет тогда еще ближе, чем теперь, к коммуне, к рабочему восстанию, к завоеванию власти в свои руки, к гражданской войне, в ее более высокой и более решительной форме…»[476].

Политические оппоненты большевиков усмотрели в этом предупреждении всего лишь претензии на власть со стороны партии, находившейся еще недавно, в июльские дни, в меньшинстве и изоляции, а теперь занявшей ведущее положение в Советах и рабочих организациях Петрограда. Однако осенью 1917 г. на реализацию этих претензий стали работать такие важные факторы, как возросшая популярность большевистской программы действий и связанные с ней рост рядов самой партии и большевизация Советов, широкий размах в стране рабочего, солдатского и крестьянского движения, разочарование широких народных масс политикой сотрудничества социалистических партий с буржуазией на почве глубочайшего социально-экономического кризиса.

Катастрофическое падение эсеро-меныиевистского авторитета в рабочих массах и неуклонное усиление большевистского влияния были переменными величинами одного политического уравнения, от решения которого зависела судьба революции. Между тем вожди меньшевиков и эсеров не хотели ничего менять в собственной позиции, недооценивая как новые настроения рабочих, так и способность большевиков учитывать их в своей борьбе за массы. Г. В. Плеханов как более дальновидный политик еще в начале сентября предупреждал, что большевики уже не есть то меньшинство, с которым можно было на считаться, и даже высказывал предположение, что недалек тот день, когда Ленин займет место Керенского[477]. Но и это предупреждение не было принято во внимание. Упуская шанс за шансом, лидеры меньшевиков и эсеров не нашли ничего лучшего, как взвалить ответственность за свои ошибки на большевиков. Видный деятель партии эсеров Н. Святицкий, констатируя реальный и вместе с тем печальный для своей партии факт («петроградский пролетариат теперь почти сплошь идет за большевиками»), видел главную причину усиления большевизма в привлечении им на свою сторону «с.-р. и меньшевистских трудовых масс»[478]. Указывая на пагубные последствия приверженности руководства партии меньшевиков коалиции с буржуазией, представители ее левого крыла предупреждали, что «оппортунизм одной части социал-демократии неизбежно питает революционный авантюризм другой, соблазняя рабочие массы искать выходы из хозяйственного кризиса и ужасов войны в единоспасающем чуде захвата власти и немедленной социализации»[479].

В самом деле, в Петрограде раньше, чем где бы то ни было, появились признаки того, что невозможность разрешить насущные проблемы начинает восприниматься как крах капитализма. Все это создавало благоприятную почву для распространения представлений о том, что только на путях отрицания капиталистического общества может быть найден выход из безнадежного положения. Отсюда и возросшая популярность социалистических лозунгов среди рабочих. Причем им казалось, что социализм должен был заменить капитализм теперь же, немедленно. Вопрос о том, есть ли для «введения социализма» условия и каким будет этот новый строй, как правило, не возникал и объяснялось это не верой рабочих в «светлое будущее», а растущим убеждением, что хуже быть уже не может (потом выяснится, что может). Экономическое положение рабочих становилось настолько нестерпимым, что рисовавшиеся политическими партиями перспективы начинали вызывать у них раздражение. «Политические организации только играют рабочим классом. Все партии, не исключая и большевиков, завлекают рабочих обещанием царства божия на земле через сотни лет, — говорил на третьей конференции фабзавкомов Петрограда в сентябре 1917 г. председатель механического завода «ОУФ» К. Афиногенов. — Нам нужны не законы, а определенные экономические положения, нам нужно улучшение не через сотни лет, а сейчас, немедленно. Да здравствует восстание рабов и равенство доходов»[480]. Расширяющийся опыт рабочего контроля — прямого вторжения рабочих в сферу производства — усиливал в рабочей массе убеждение в том, что буржуазное общество зиждется на песке, что страна накануне перехода к новому социальному строю.

Оправдывая и одновременно направляя эти социальные устремления, Л. Д. Троцкий, выступая в сентябре 1917 г. на Демократическом совещании, говорил: «Борьба между демократией и имущими классами неизбежна сейчас после того, как революция, по выражению имущих классов, разнуздала низы. Борьба эта, все обостряясь, проделает весь законный цикл развития, и никакое красноречие, никакие программы не смогут приостановить это развитие. Когда в таком великом историческом напряжении борются классы собственности и угнетенные, то объектом ее является сознательно или бессознательно государственная власть, как тот аппарат, при помощи которого можно либо отстаивать собственность, либо произвести в ней глубокие социальные изменения»[481].

Обострение социальной и политической борьбы в стране сопровождалось прогрессирующим разложением русской армии и новыми поражениями на фронте, примером чего стала сдача Риги и высадка немецкого десанта на остров Эзель и в район Моонзундских укреплений, несмотря на проявленный героизм матросов Балтийского флота. После корниловского выступления произошел окончательный разрыв между офицерским составом и солдатской массой, которая видела в своих командирах не только «контрреволюционеров», но и главную помеху к немедленному прекращению войны. Как отмечалось в сводке донесений военно-политического отдела Ставки о настроении армии с 14 октября по 30 октября 1917 г., «главными мотивами, определяющими настроение солдатских масс, по-прежнему являются неудержимая жажда мира, стихийное стремление в тыл, желание поскорее прийти к какой-нибудь развязке… Армия представляет собой огромную, усталую, плохо одетую, с трудом прокармливую, озлобленную, толпу людей, объединенных жаждой мира и всеобщим разочарованием»[482]. Этой жаждой мира проникнуты тысячи и тысячи солдатских писем, направлявшихся с фронта в первую очередь в адрес Советов. Если в первое время после Февральской революции в них содержались по преимуществу просьбы «похлопотать насчет мира», то осенью 1917 г. в них звучали грозные предупреждения добиться желанного мира силою оружия. «Одну шайку во главе царя прогнали, сейчас другая, во главе Керенского, засела. Вот вам мысль солдата, — читаем в одном из таких писем. — Скажете, что пишет провокатор. Нет, я ваш друг. Предупреждаю, а там смотрите сами, тогда увидите, все солдатские комитеты уже бессильны. Вы у них отобрали власть за то, что они стояли за солдат, словом, — вы, буржуи, притворились в народников. Хотите страну сделать пустыней. У жен наших забираете хлеб, с плачем его выработанный. Враги вы народа. Вы — предатели России. Предали Россию Англии и Франции»[483]. Как видно из этого письма, солдаты имели свои представления о «врагах народа» и «предателях России». Показательно, что состоявшееся во второй половине сентября Демократическое совещание, не сумевшее прийти к согласию ни по одному из обсуждаемых вопросов, нашло «общий язык для всей демократии без различия направлений фракций и национальностей» только в лозунге «Да здравствует международный мир!»[484].

Военные и политические круги Германии, крайне заинтересованные в развитии событий в России по худшему сценарию и стремившиеся помочь их форсировать, увидели наконец-то реальную перспективу достижения сепаратного мира с Россией. «К сожалению, разложение на фронте в России и успехи немцев (из них первейший — взятие Риги) позволили германскому правительству возложить все надежды на большевиков и поставить дерзкую, но, увы, осуществившуюся задачу вынудить Россию выйти из войны не путем соблазнов правительства, как это практиковалось до сих пор, а путем его свержения и замены таким, которое могло бы решиться на сепаратный мир, — писал впоследствии видный российский дипломат Г. Н. Михайловский. — Это была новая тактика германского правительства. Она давала ему возможность игнорировать, как и в бисмарковские времена, парламентскую оппозицию, которая, по нашим сведениям, была бы не прочь сговориться с Временным правительством на умеренных началах. Если бы Временное правительство захотело последовать примеру германского вмешательства в русские дела и поддержать парламентскую оппозицию так, как германское правительство поддерживало большевиков, то финал войны мог бы быть иным»[485]. Хотя Михайловский и не привел в своих обширных «Записках» ни одного конкретного и достоверного примера того, как германское правительство поддерживало большевиков, его мнение представляет для нас интерес прежде всего потому, что позволяет получить представление о том, что мог тогда знать об этих отношениях правительственный чиновник, не имевший возможности познакомиться с материалами следственной комиссии или с документами МИД Германии.