Читать онлайн «Истории московских улиц». Страница 170

После революции Симеоновский храм был закрыт, кресты с куполов церкви и колокольни сняты, помещение церкви использовалось под склад кладбищенского инвентаря. В 1970 году храм отдан причту церкви Троицы, в настоящее время после ремонта в нем открыта часовня.

На Пятницком кладбище почти нет больших, богатых памятников. Прежде они встречались чаще, в основном - купеческие. Но в 1930-е годы надгробные мраморные и гранитные плиты с него (и с других кладбищ также) вывозили для использования в дорожном строительстве: одни пускали на щебень, другие использовали для бордюров тротуаров. Старые москвичи помнят, как на самых разных улицах попадались заложенные в тротуар камни с несбитыми надписями. Возле Пятницкого ими был выложен тротуар вдоль кладбища.

В Москве до сих пор упорно ходят слухи, что из надгробных плит с московских кладбищ построили правительственный дом на улице Серафимовича знаменитый "дом на набережной". "Потому-то им и не было счастья", объясняет молва причину трагических судеб многих его жильцов. Народный слух не соответствует действительности, но в общем-то правильно видит в них разорителей своих кладбищ.

Кроме того, памятники продавали и, переделав, устанавливали на новые могилы. Иногда - годы спустя - обнаруживалось, что без памятника осталась могила известного человека, и в его юбилей ставили новый. Существовало несколько образцов таких юбилейных памятников, на Пятницком кладбище тоже есть такие - памятники позднего раскаяния...

Но несмотря на то что на Пятницком кладбище большинство памятников очень скромные, на некоторых из них начертаны имена, которые принесли славу русской науке, искусству, литературе.

Бродя по дорожкам кладбища, которые для незнающего человека представляются настоящим лабиринтом, и читая надписи на крестах и плитах, порой неожиданно выходишь к могиле, перед которой останавливаешься, пораженный тем, что видишь давно и хорошо известную тебе фамилию не на обложке и страницах книги, не в энциклопедии, а на надмогильном камне, у которого посажены цветы или который почти заглушил бурьян...

Кладбище - это не только прощание, но и встреча. Прощание кратко, а встречи преодолевают столетия, встречи с иными поколениями... Известный москвовед А.Ф.Родин в 1940-е - 1950-е годы водил экскурсии по московским старым кладбищам. Хотя назвать их экскурсиями - неверно, правильнее будет сказать: это были посещения кладбищ, потому что он водил только группы, состоящие из знакомых и близких ему по духу людей. Так вот, Александр Феоктистович, начиная свой рассказ, обычно говорил: "Мы пришли на кладбище, но мы пришли не к мертвым, а к живым...".

У самого входа на Пятницкое кладбище, справа от храма, возвышается стела розового гранита с высеченной на ней пятиконечной красноармейской звездой и надписью: "Пали в боях за Родину в 1941-1945 гг." - и далее идет перечень двадцати пяти фамилий. Под этим памятником покоятся советские воины, умершие от ран в московских госпиталях.

За церковью от нее в глубь кладбища проложена центральная аллея, разделяющая его на две части, каждая из которых также разделена аллеями и дорожками на участки, с левой стороны расположены участки с нечетными номерами, с правой - четными.

На первом участке, слева от церкви, на шести памятниках читаем известную в Москве фамилию - Садовские. Здесь могилы нескольких поколений замечательных артистов Малого театра: ученика и друга М.С.Щепкина, основателя династии Прова Михайловича Садовского (1818-1872), его сына Михаила Прововича (1847-1910), невестки Ольги Осиповны (1850-1919), Прова Михайловича (внука) (1874-1947), правнука Михаила Михайловича (1909-1977) тоже артиста, а также и других родственников.

В правой части кладбища возле Симеоновской часовни находится обнесенный высокой ажурной оградой и имевший когда-то над могилами металлическую сень фамильный участок Ростопчиных. На нем несколько старых черных каменных плит без всяких украшений с подновленными надписями. Под одной из них похоронен граф Федор Васильевич Ростопчин - генерал-губернатор Москвы в 1812 году, рядом могилы его сына Сергея, дочери Натальи (в замужестве Нарышкиной), снохи Евдокии Петровны.

Прежде в ограде было больше надмогильных плит. Здесь похоронены младшая дочь графа Федора Васильевича, Лиза, и еще двое его детей, умерших во младенчестве. О них говорит Ростопчин, рассказывая о прощании с Москвой, когда он уезжал из занимаемого врагом города: "Я почтительно поклонился первому граду Российской империи, в котором я родился, которого был блюстителем и где схоронил двух из детей моих". До революции от аллеи к участку Ростопчиных вела дорожка, называвшаяся Ростопчинской...

Еще в начале XX века надпись на памятнике Федору Васильевичу Ростопчину, умершему в 1826 году, стерлась, и где-то в шестидесятые или семидесятые годы вместо нее на памятнике появилась пластина из нержавеющей стали с новой надписью: "Граф Ф.В.Ростопчин 1763.12.III - 1826.18.I генерал-губернатор Москвы в 1812-1813 гг.".

Новая надпись сообщала об исторической роли Ростопчина государственного деятеля. Это было в духе того времени, в которое она была установлена. Прежняя же надпись позволяла внимательному и неравнодушному посетителю кладбища задуматься о судьбе не вельможи, но частного человека.

Первоначально на надмогильном памятнике Ростопчина была эпитафия, которую он сочинил себе сам и завещал написать именно ее на его могиле. Вот этот текст:

Федор Васильевич

Граф Ростопчин

обер-камергер.

Родился 1763 года

Марта 12 дня

скончался 1826 года

Генваря 18 дня.

Посреди своих детей

Покоюсь от людей.

Двустишие, сочиненное Ростопчиным для автоэпитафии, скрывало за собой глубокую личную трагедию. Причем непризнание заслуг и унижения, которые он претерпел от власти, теперь, в конце жизни, уже утратили для него остроту. Но более жестокое и изощренное пожизненное страдание уготовили ему те враги России, против которых он боролся всю сознательную жизнь, - французская католическая церковь или, вернее, католические священники, бывшие прямыми агентами Наполеона.

30 сентября 1812 года, за два дня до вступления французов в Москву, Ростопчин отправил жену и дочерей из Москвы в Ярославль. "Прощание наше было тягостно, - пишет он в "Записках о 1812 годе", - мы расставались, может быть, навсегда; а представлявшаяся нам страшная будущность отравляла даже самую мысль о счастии вновь соединиться". Уходя из Москвы в день ее сдачи и оставив в доме все, что было, Ростопчин взял с собой только два портрета. "Два портрета, - пишет он, - которыми я очень дорожил: один жены моей, а другой - императора Павла".

Тогда он еще не понимал всей глубины тайной интриги, плетущейся против него в его же доме. Сосед Ростопчиных, священник католической церкви святого Людовика аббат Сюрюг, человек светский и даже склонный к литературному творчеству, регулярно посещал дом Ростопчина, где хозяин встречал его всегда с русским радушием. Аббат, не надеясь воздействовать на самого Ростопчина, обратил свое внимание на его жену графиню Екатерину Петровну. Он рассуждал перед ней о гениальности Наполеона, о превосходстве армии и государственного строя его империи над всеми другими государствами, о превосходстве католичества над православием. Выросшая при дворе Екатерины II, где религия была сведена к роли необходимого декорума, графиня не отличалась религиозностью, плохо знала русский язык и не понимала даже смысла православных молитв на церковно-славянском - и вполне естественно, что она вскоре оказалась под полным влиянием красноречивого аббата.

Современник вспоминает, что Екатерина Петровна публично упрекала мужа за его отрицательное отношение к Наполеону, помазание на трон которого совершал сам Папа Римский. Это происходило в 1810-1811 годах, в то самое время, когда Наполеон начал активно готовиться к войне против России.

Аббат Сюрюг уговаривал Екатерину Петровну втайне от мужа перейти в католичество и в конце концов добился в этом успеха. Но княгиня, чувствуя угрызения совести, призналась мужу, что стала католичкой. О реакции графа мы знаем из письма аббата Сюрюга одному из его друзей: "Несмотря на мое строгое запрещение и все мои убеждения, она открыла тайну мужу. Можете себе представить, как он принял подобное признание. Он ей сказал: "Ты совершила бесчестный поступок"".

Видимо, Ростопчин надеялся, что переход жены в католичество - такое же поверхностное явление, как и вообще ее отношение к религии, не придал этому большого значения, и его отношение к ней не изменилось.

Екатерина Петровна о католичестве больше не говорила, костел не посещала. Аббат Сюрюг продолжал появляться в доме Ростопчина на балах и вечерах. Прогуливаясь с хозяйкой по залам и ведя светскую беседу, он, уловив удобный момент, исповедовал и причащал графиню.

По мнению графа, события и испытания военного времени оттеснили у графини на задний план, а может, и вообще вытеснили из мыслей ее католичество. Перед вступлением французов она с детьми уехала в Ярославль. Аббат Сюрюг оставался в Москве и был советником Наполеона по русским делам.