Читать онлайн ««Орден меченосцев». Партия и власть после революции 1917-1929 гг.». Страница 81

Троцкий, раздраженный бесцеремонным вторжением Секретариата в кадровую политику Военведа, решил поставить вопрос со всей политической принципиальностью. 8 октября 1923 года он обратился с письмом к членам ЦК и ЦКК РКП(б), в котором выдвинул обвинения против большинства ЦК и партийного аппарата в «зажиме» демократии, отрыве от масс, обюрокрачивании. Утверждая, что внутрипартийный режим «в корне нездоров», Троцкий требовал «внедрения» демократии в партии и обновления партийного аппарата.

Кризис 1923-го года пробудил политическую активность в крестьянстве, а также дал толчок давно созревшему конфликту в высшем партийном руководстве. Троцкий, очутившись в изоляции среди членов Политбюро и не имея надежной опоры в Цека партии, энергично искал поддержку в толще самой партии, в ее неоднородной политически активной массе. Позже в эмиграции он как-то сказал, что большевизм вовсе не исчерпывается психологией и характером, а представляет собой прежде всего историческую философию и политическую концепцию[608]. Однако, лидеры большевизма, в том числе и сам Троцкий, в свое время столь часто и радикально меняли «концепции», что это как раз в первую очередь заставляет задуматься именно о «характере» партии и о «психологии» ее лидеров. Троцкий никогда не пояснял, каким это образом с 1920 года, когда он тесно сотрудничал с Оргбюро и Секретариатом ЦК и лишь мягко журил бюрократию за ее грехи, выступая пламенным защитником госаппарата, всего за три года он вдруг превратился в ее великоненавистника и большого поборника внутрипартийной демократии. Очевидно, что нехитрая «историческая философия» подобного поворота заключалась в том, что во главе аппарата стояли уже не сторонники Троцкого, а Сталин и его команда[609].

Будущие апологеты Троцкого в дискуссии постепенно консолидировались в течение 1923 года. Среди делегаций XII съезда ходил безымянный документ, который по своему направлению и анонимному почерку был похож на творчество децистов Осинского, Сапронова и др. Только по сравнению с аналогичными документами образца 1920-го года, стилистика их подметных писем стала заметно резче и уже явно вышла за рамки партийной идеологии. В документе выражался протест против полицейских мер для поддержания единства партии. Содержались обычные для средних совчиновников требования развития самодеятельности членов партии, прекращения перебросок и мобилизаций, ликвидации контрольных комиссий, отказа от проведения чисток партии, размежевания между партийной и Советской властью. Децисты дошли до того, что посягнули на святая святых — потребовали уничтожения монополии коммунистов на ответственные места. Это был прямой выпад против Секретариата с его ролью в кадровой политике. Требовали удаления одного-двух из господствующей группы Зиновьева, Сталина, Каменева[610]. Документ красноречиво свидетельствует о том, что «крапивное семя» советского сорта справедливо полагало своим главным врагом не демократию партийных масс, а абсолютизм партийного центра.

Появление октябрьского письма Троцкого активизировало сплочение участников ранее разбитых группировок. Рассчитав, что вопрос о внутрипартийной демократии вызовет обостренное внимание со стороны всех членов партии и поднимет низы, оппозиционеры решили дать бой фракции Сталина. 15 октября в ЦК партии поступило т. н. «заявление 46-ти», уже определенно выраженного оппозиционного содержания. Заявление символизировало объединение бывших децистов и потерпевших поражение в ходе дискуссии о профсоюзах, оттесненных после X съезда сторонников платформы Троцкого. Под заявлением стояли подписи Осинского, Сапронова, Максимовского, В.Смирнова, И.Смирнова, Преображенского, Серебрякова, Пятакова, Белобородова и других видных партийных и государственных деятелей, принужденных ранее Лениным склонить свои оппозиционные знамена. Их выступление было поддержано также и лидерами «рабочей оппозиции» — Шляпниковым и Медведевым[611]. Деятельное большинство 46-ти подписантов — все трибуны партийной демократии среднего чиновного роста, мечтающие о независимости своих кабинетов и безопасности для своих портфелей.

Оппозиционеры объявляли деятельность ЦК партии «неудовлетворительной». По их мнению, «нестерпимый» внутрипартийный режим, обюрокрачивание не давали возможности партии влиять на политику партийного руководства, на выработку принципиальных решений, в результате чего политический курс отрывался от реальных потребностей общества. Это грозило «тяжкими бедами» — потрясением валюты, кризисом сбыта, бюджетным хаосом, хаосом в госаппарате и т. д.

В ответе от имени членов Политбюро платформа «46-ти» характеризовалась как «совершенно неслыханное» в большевистской среде заявление[612]. Совместное октябрьское заседание пленума ЦК и ЦКК с участием представителей 10 крупнейших партийных организаций страны осудило выступление Троцкого и «46-ти» как акт фракционности. Соломоново решение, принятое пленумом, было способно удовлетворить любого владельца ответственного портфеля. Поддержка инициативы Политбюро в вопросе об усилении внутрипартийной работы и развитие внутрипартийной демократии давала местным чиновникам свободу маневра, чтобы лучше ухватиться и потуже затянуть веревку на той же рабочей и прочей демократии. Вместе с тем, решение не выносить поднятые Троцким и «46-ю» вопросы за пределы ЦК и не оглашать связанных с этим документов закладывало возможность в будущем на законных основаниях осудить и разгромить оппозицию. В любом случае преобладание «своей» номенклатуры в партийно-государственном аппарате должно было обеспечить Сталину и его команде организацию успеха и безусловное поражение противника.

Фактически Сталин, Зиновьев, Каменев в 1923 году использовали прием Ленина, который тот применил в конце 1920 года во время дискуссии о профсоюзах, спровоцировав Троцкого на открытое выступление. Троцкий дважды попался на одну и ту же удочку. В ноябре 1923 года Цека сделал широкий, заранее просчитанный жест, постановив обсудить положение в партии также под предлогом того, что дискуссию сдержать уже невозможно.

Дискуссия 1923 года о демократии в партии явилась реакцией бюрократии на усиление партаппарата в советской государственной системе. Лидерам оппозиции было угодно, чтобы государственная система как на заре революции представляла собой конгломерат ведомственных кормлений, вотчин и местных кланов. Призывы оппозиции— это энное по счету с 1917 года воспроизводство лозунгов, направленных против партийного централизма. В сущности, в них не было ничего оригинального по сравнению с тем, что партия уже слышала со времен VIII съезда РКП(б). Оппозиция усилилась за счет того, что к этой давней игре заблудших и неудачливых чиновников подключилась новая генерация потерпевших личное или клановое поражение на бюрократическом поприще после X съезда.

Письмо Троцкого и «заявление 46-ти» немедленно стало достоянием широких кругов коммунистов в Москве и быстро распространялось по всей стране. Лозунги демократизации партийной жизни находили отклик в партийной массе, непосвященной в истинные мотивы выступления оппозиции. Поэтому 5 декабря объединенное заседание Политбюро ЦК и Президиума ЦКК вынуждено было принять резолюцию «О партстроительстве», в которой подтверждалась линия на развитие «рабочей демократии» и были прописаны мероприятия, расширявшие возможности активистов оппозиции влиять на кадровую политику Цека партии через выборные каналы.

Троцкий в свою очередь сумел использовать в своей агиткампании традиционную обтекаемость и многозначность аппаратного слога резолюции. И это, пожалуй, единственный случай, когда творцы аппаратной мысли впоследствии по ходу дискуссии были вынуждены сокращать в размерах «историческое значение» постановления руководящего партийного органа.

После этой резолюции Троцкому показалось, что он добился успеха. В декабре он выступил в «Правде» со статьей «Новый курс», в которой представил на суд партийной массы свои очередные соображения. «Новым курсом» он громко назвал сентябрьское решение пленума ЦК РКП(б) о расширении рабочей демократии в партии. «Новый курс… в том и состоит, что центр тяжести, неправильно передвинутый при старом курсе в сторону аппарата, ныне, при новом курсе должен быть передвинут в сторону активности, критической самодеятельности, самоуправления партии…» Троцкому, отодвинутому вначале Лениным, а затем Сталиным далеко в сторону от «аппарата», только и оставалось, что апеллировать через его голову к массе. Бывший певец политотделов и бюрократического централизма проникся «почти всеобщим» ощущением того, «что партийный бюрократизм грозит завести партию в тупик»[613]. Троцкий ставит задачу вырвать власть у сталинского руководства и развеять аппаратный централизм в партии: «Партия должна подчинить себе свой аппарат»[614].